Космос.Today III - Евгений Адгурович Капба

а к кому — передницей, я все-таки выбрался из машины на свет Божий и на секунду залип: все-таки три светила в небе — это феерия. Небеса сейчас имели яркий янтарный, золотисто-оранжевый оттенок — Кеплер-Большой стоял в зените!

— Идем, мой золотой, — прищурился Багателия. — Я пока про мэдикаменты справлюсь, а ты внизу подождешь. Стой, по сторонам смотри, уахама?

Все это было чертовски подозрительно, но командиру я доверял даже больше, чем себе. Потому что если не верить командиру — то лучше сразу в калоны переводиться. Или в редакцию. То есть — в пресс-службу!

По аккуратным тротуарам, залитым какой-то штукой, похожей на белый асфальт, мы прошли к стеклянному сверкающему фасаду госпиталя, на котором на дюжине языков были написаны пожелания здоровья.

— «Здоровьица и не кашлять!» — прочел Багателия. — Ора, их дом труба шатал, над великим русским языком издеваются, да? Но вообще — молодцы, молодцы. Стараются.

Здание было высокое, красивое, ажурное — как эльфы любят. Что-то вроде регистратуры, или, если угодно, ресепшена, располагалось сразу напротив входа. Красивая бело-синяя стойка, какие-то экраны, табло и вывески на рефаимском должны были помочь народу сориентироваться в управляемом хаосе госпиталя. Три дроида, похожие на телепузиков, и две эльфийки, напоминающие молодых Клаудию Шиффер и Клаудию Кардинале, общались тут с пациентами, демонстрируя чудеса выдержки и хладнокровия.

— Давай, стой тут, никуда не уходи, — сказал мне командир. — И смотри в оба! А я договорюсь куда нам на загрузку поехать.

Он подмигнул эльфийкам, лучезарно улыбнулся остроухому доктору в белом комбинезоне и, словно матерый фокусник, в одно мгновение исчез из виду. Я стоял некоторое время посреди холла, как памятник самому себе: весь такой грозный и эпичный, в броне и берете, с револьвером и ломиком, как натуральный кретин.

Потом решил подойти поближе к ресепшену — там, вокруг стойки, виднелись древовидные колонны с чем-то вроде столиков на уровне груди. Рядом с ними я мог бы отсвечивать не так сильно. Если бы я находился в Беларуси, то подумал бы, что на этих столиках нужно заполнять бланки, справки и прочий кошмар. Но здесь, в Доминионе, бумагой не пользовались вообще и в принципе. Браслеты, голографические экраны и прочая футуристика — вот что было в ходу! И зачем тогда столики?

— Нису афо тао амин-ну трано франдраисан вахину! Ахоноана но ханазавако изану аминао? Твою-то мать, такая красивая и такая тупая… — вдруг услышал я и мигом развернулся.

Вот это «франдраисан вахину» точно обозначало что-то про «гостеприимный дом» и вполне могло касаться гостиницы «Космос»! А последняя фраза тут же переводила тумблер «свой-чужой» в нужное положение: у стойки явно стоял русский, и он пытался донести до девушек-рефаим какую-то свою, самую исконно-посконную правду.

— Ну, не знаю я, куда отбуду после выписки! Тсу фантатро! А, блин… Это! Пиши: Драмсарай! Соратру изану: Рама Сари, понятно? — кудрявая русая шевелюра, борода лопатой, серый комбез калона, полное жизни круглое лицо и такое же пузо.

Пузатый мужик! Впервые в космосе я видел пузатого мужика и почему-то сразу проникся к нему симпатией. Он выглядел очень уютно и по-домашнему. В Русском Легионе все если и не Аполлоны и Геркулесы поголовно — то, как минимум, весьма поджары и вообще — держат тело в тонусе, и мужчины, и женщины. А этот — он прямо напомнил мне о Земле. Эдакая странная ностальгия…

— Земляк! — сказал я. — Ты что — на Драмсарай едешь?

— Видимо — да, — кивнул он. — Понимаешь, работу-то мою сожгли!

— Как — сожгли? — слегка фальшиво удивился я.

— Да вот так, сгорела моя гостиница к японой матери, — развел руками он. — Прямо сегодня. Какой-то пид… ублюдок просто швырнул в окно второго этажа зажигательную гранату! И ни одна камера его не зафиксировала. Это в Убахобо-то! Тут камер — как… Как… Как негров — в Африке!

Мимо нас прошли как раз-таки два чернокожих амбала из Атлантического легиона — гладко выбритые, подтянутые. Они синхронно повернули головы в сторону говорливого калона.

— Сорри, герлз, ам сак зе дик, — произнес с извиняющимся видом мой собеседник и развел руками.

Атлантики переглянулись, заржали и пошли дальше.

— А что я такого сказал? — спросил калон с невинным выражением лица. — Извинился вроде…

— Ну, в общем, ты назвал их девчонками, а потом сказал, что… Э-э-э-э… Сосешь, в общем. — перевел я. — Как, нахрен, тебе в голову пришло вообще такое ляпнуть?

— Да я в английском не очень… У одного типа из постояльцев было написано на футболке… — он выглядел ошарашенно. — Ну, я знал, что сорри — это извинения, подумал, так нужно говорить… А ты кто вообще?

Ситуация была максимально нелепой.

— Тимур Сорока, — сказал я. — Парамедик. Восьмой экипаж Отдельного эвакуационного…

— А я — Пампушный, — представился он и протянул мне руку. — Так-то калон, из Префектуры Кастрорум, ведомства бабы Зины. Заведующий местным филиалом, так сказать…

— Гостиница «Космос»? — выдал я.

— И-мен-но, япону ее мать, гостиница «Космос»!

— А что вы скажете, дорогой вы мой Пампушный, если я сообщу, что наш медэвак направляется на БДК, но по пути обязательно заедет в Драмсарай? Вы же туда собирались?

— О-о-о-о да! — обрадовался он. — Там у меня начальство, и поскольку место работы мое сгорело к черту, то должен я явиться пред ихние… То бишь — евоные… Пред светлы очи, короче!

И тут я достал из-за пазухи листочек с тем самым рисунком Сомова и показал Пампушному:

— У меня к вам, Пампушный, длинный разговор. Если вы согласны — я поговорю с командиром. Мы можем ехать на броне, в принципе… — лицо его почти не изменилось, калон с видимой благодарностью взял у меня из рук листочек, аккуратно сложил его вчетверо и спрятал на груди.

— Фоток-то гостиницы у меня нет, а рисовал Гена очень хорошо. Будет у меня память о лучших годах в моей жизни! — одной этой фразой он дал мне понять, что все понял, осознал и разговор состоится. — И во что, Сорока… Мы ведь с вами давным-давно знакомы… Раз уж так обрадовались встрече, верно? Вы, наверное, мой племянник со стороны жены, да? И своего дядю Лёшу увидел, и сильно обрадовался…

Он легко перескочил на «ты», очень естественно.

— А виделись мы с вами в последний раз… — я