Еще один шанс - Роман Фабров

глаза буквально светятся, когда вы на сцене, а каков темперамент — театр словно создан для вас!» А она тогда упёрлась. Твёрдо решила: буду учить. Буду воспитывать новое поколение актёров, а не играть сама. Тогда ей казалось, что это правильный выбор.

Глупость? Гордость? Девичьи амбиции — хотелось быть не просто актрисой, а той, кто создаёт их? Она и сейчас не знала ответа на этот вопрос. Наверно, ради этих единиц. Ради той искры, которая иногда вспыхивала в глазах — как сегодня у той же Зайцевой. Ради того, чтобы через двадцать лет кто-то сказал: «А меня учила Элеонора Аркадьевна». Ради возможности передать свой опыт, свою любовь к театру.

Она вошла в метро, медленно спустилась по эскалатору, крепко держась за поручень. Палочка мешала, но без неё было никак. В вагоне молодой парень уступил место, и она села, поблагодарив его кивком. Закрыла глаза, погружаясь в свои мысли, где снова и снова звучали голоса её воспитанников.

Поезд стучал колёсами, покачивало, а в вагоне пахло чужими духами и влажной обувью. Элеонора Аркадьевна думала о том, что сейчас, в свои шестьдесят восемь, она заработала себе пенсию, которую даже стыдно называть деньгами. И ещё работает. Работает, потому что такие, как она, нужны. Потому что в театральных вузах опытных педагогов — по пальцам пересчитать. И её держат, обещают, заманивают финансами. А она держится — не за пустые обещания, а за то, что без этого уже не видит свою жизнь.

На своей станции старушка вышла с трудом — ноги затекли, колени не гнулись. Поднялась наверх, села на лавочку у выхода из метро. Посидеть, отдышаться, прийти в себя.

Солнце уже садилось, но ещё грело. На площади перед метро гуляли молодые мамочки с колясками. Они двигались медленно, плавно, как стайки белых лебедей. О чём-то говорили, смеялись, останавливались, поправляли одеяльца.

Элеонора Аркадьевна смотрела на них и думала: «А могла бы и я так. Внуков нянчить, пирожки печь, да на лавочке сидеть. Но нет, тащусь каждое утро на работу, мучаю себя и других. И зачем?»

Она посидела ещё минут пять, глядя, как солнце прячется за крыши. Потом вздохнула, опёрлась на клюку и медленно, очень медленно, поковыляла к дому. Колени ныли. В голове гудело. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и цинизма, теплилось то самое, ради чего она всё это делала. То, что не давало ей умереть раньше времени. Любовь. К театру. К этим дурочкам. К этой бессмысленной, трудной, но по-своему прекрасной жизни.

Она вошла в подъезд, нажала кнопку лифта и, глядя на свои старые, опухшие руки, подумала: «А ведь я бы тоже могла блистать на сцене. Не сейчас, тогда». Лифт приехал. Старушка вошла и поехала наверх — в свою пустую квартиру, где её ждал только чай и старый телевизор, который давно не работал, но всё равно стоял на полке словно символ ушедших времён.

Она зашла в квартиру, щёлкнула замком и прислонилась спиной к двери. Тишина. Только часы на кухне мерно тикали, отсчитывая секунды очередного бесконечного вечера, похожего на тысячи других.

Элеонора Аркадьевна скинула туфли, с наслаждением пошевелила пальцами. Колени гудели, спина ныла, палочка отправилась в угол прихожей — до завтра. Усталость разливалась по телу тяжёлой волной.

На кухне она зажгла свет, поставила чайник и открыла холодильник. Там сиротливо лежали кусок сыра, половинка помидора и вчерашний суп в кастрюльке. Женщина достала суп, перелила в маленькую кастрюльку и поставила на плиту.

Пока грелось, она села за стол и уставилась в окно. За окном было темно. Где-то вдалеке залаяла собака, хлопнула дверь машины во дворе. Обычный вечер. Обычная жизнь. Жизнь, от которой почему-то хотелось сбежать.

Она поела суп — без аппетита, просто потому что так надо. Потом выпила чай, глядя в маленький телевизор на кухне, который бормотал что-то про международное положение. Выключила. Помыла посуду. Всё механически, на автомате, словно робот.

Перед сном приняла душ, надела старенький халат с вышитыми цветочками и легла в кровать. Книжка, которую она читала уже месяц, так и лежала на тумбочке — открытая, но не тронутая. Сегодня не читалось. Мысли были слишком тяжёлыми.

Она выключила свет и уставилась в потолок. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Завтра опять эти лица. Опять абитуриенты будут читать басни и монологи. Опять надежда в их глазах и разочарование после. И так — каждый год. Уже сорок лет подряд. Сорок лет служения театру и сорок лет одиночества.

— Господи, — прошептала она в темноту, где-то в глубине души надеясь услышать ответ. — Зачем я всё это делаю?

Ответа не было. Только часы тикали за стеной, словно отсчитывая её жизнь.

Старушка закрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец-то берёт верх над мыслями. И постепенно провалилась в сон.

1977 год, общежитие где-то на окраине Москвы.

Элеонора Аркадьевна открыла глаза.

Но это были не её глаза. Вернее, не те глаза, к которым она привыкла. Мир был ярче, чётче, словно омытый утренней росой. Цвета — насыщеннее, почти болезненно яркие. И кровать была не её — узкая, скрипучая, с панцирной сеткой, которая противно прогибалась под спиной, издавая жалобный стон.

Она села резко, едва не потеряв равновесие. Голова закружилась не от старости — от молодости, от избытка сил, от бурлящей в венах крови. Всё внутри пело, звенело, дышало полной грудью.

Она посмотрела на свои руки — чужие руки. Тонкие, гладкие, без единой морщинки, без пигментных пятен, без вздувшихся вен. Руки, полные жизни и надежды.

— Твою ж… — выдохнула она чужим, звонким голосом, в котором слышались нотки изумления и страха. И тут в голову хлынуло, словно прорвалась плотина — две жизни, две памяти, две судьбы сплелись в один тугой, горячий ком.

Она, Элеонора Аркадьевна, шестьдесят восемь лет, заслуженный театральный педагог и Сонечка Бравицкая, двадцать два года, выпускница Минского театрально-художественного института.

Которая наивно приехала покорять Москву. Обошла несколько театров. Везде отказ. Денег осталось на два дня. Билет домой — позор, признание поражения. Мать в Гомеле ждёт писем с победой, а писать то нечего.

Элеонора сжала голову руками — чужими руками, молодыми, сильными.

— Господи, — прошептала она голосом Сони, в котором звучало непонимание происходящего. — Что ты со мной сделал? Как такое возможно?

И вдруг на неё нахлынуло — последнее, что помнила Соня.

Вчерашний вечер. Она сидит на этой самой кровати, поджав ноги, и плачет. Слёзы текут по щекам горячими дорожками, нос распух, глаза красные