Еще один шанс - Роман Фабров

Она вспоминает, как в театре имени Моссовета ей сказали: «Приходите через годик, может быть, что-то освободится. А пока — у нас нет ставок». Как во МХАТе вообще посмотрели снисходительно: «Минск? Это где? Нет, милочка, нам такие точно не нужны».

Никто не хотел её. Никому она была не нужна.

А дома — мама. Мама, которая откладывала с каждой зарплаты, чтобы дочка училась. Мама, которая написала в последнем письме: «Держись, Сонечка. Ты у меня талантливая. У тебя всё получится».

Не получилось.

Соня встала, подошла к тумбочке. Там лежала коробочка с таблетками — обычное снотворное, подругины, на случай бессонницы. Она взяла коробочку, села на кровать, высыпала на ладонь горсть белых кругляшков.

— Прости, мамочка, — прошептала она, и голос дрогнул от слёз. — Я не смогла.

Она уже поднесла руку ко рту, когда в голове что-то щёлкнуло. Свет померк, и всё исчезло.

А теперь вот — Элеонора Аркадьевна. В её теле. В её жизни.

— Ты дура, Сонечка, — произнесла она вслух хриплым от волнения голосом, чувствуя, как внутри смешиваются две боли — старая, выношенная, и новая — острая, как лезвие ножа. — Самая настоящая дура.

Она резко встала. Тело слушалось легко, без боли, без привычного скрипа суставов. Подошла к тумбочке. Упаковка с таблетками так и стояла открытой, словно маня к роковой ошибке. Рядом, на столе — горстка белых кругляшков, готовых в миг оборвать жизнь юной девушки.

Женщина взяла пузырёк, с силой закрутила крышку и бросила его в ящик. Потом собрала рассыпанные таблетки, открыла окно и просто выбросила их.

— Никаких больше таблеток, — произнесла она твёрдо, глядя в пустоту перед собой. — Поняла, Сонечка? Мы с тобой теперь одно целое. И у нас есть дела поважнее, чем прощаться с жизнью из-за разных глупостей, которые ты сама себе надумала.

В голове отозвалось что-то тёплое, почти осязаемое. Благодарность? Облегчение? Трепет перед чем-то новым?

— Тихо, тихо, — погладила она себя по руке, словно успокаивая чужую душу внутри — маленького испуганного ребёнка. — Разберёмся. Вместе. Не переживай.

За окном начинался рассвет — робкий, неуверенный, как первый шаг в новую жизнь. Где-то за окном запел петух — странно для Москвы, но в этом районе ещё держали кур, словно кусочек деревни в бетонном мегаполисе.

Элеонора подошла к окну, отодвинула застиранную занавеску. Серые пятиэтажки, пустырь, поросший чахлой травой, кривые деревья, борющиеся за каждый луч солнца. И небо — розовое, апрельское.

— Ну что, — сказала она своему отражению в стекле — молодому, красивому, с огромными глазами, полными надежды. — Сыграем эту жизнь заново?

Глава 2

Элеонора Аркадьевна в теле юной Сони бодро вышагивала по улицам Москвы. Её лёгкое пальтишко было совсем простеньким — сразу видно, периферия. Да и откуда взяться модному наряду у бедной студентки, только что окончившей театральный вуз в другой республике? Но в глазах читалась решимость, смешанная с обидой. Она вела счёт отказам, которые сыпались один за другим, точно град.

В МХАТе всё вышло особенно болезненно. Сухопарая администраторша даже не подняла глаз от бумаг, лишь небрежно ткнула пальцем в табличку: «Набора нет». В Театре имени Моссовета — не лучше. Там её встретили с явным превосходством.

— Да что вы там у себя играть могли? — Женщина смерила её взглядом, словно массовку на дальнем плане. — Нам тут хлопотать лицом не надо, нам школа нужна.

«Школа ей нужна», — мысленно фыркнула Элеонора, с трудом подавив желание поправить этой мымре воротничок мёртвой хваткой.

Элеонора Аркадьевна едва сдержалась, чтобы не ответить: она эту «школу» прошла ещё тогда, когда эта дамочка под стол пешком ходила. Ей, привыкшей к главным ролям, сейчас намекали на роль чуть ли не «куска мяса» в третьем составе, да и то — нехотя. Не дожидаясь ответа, администраторша махнула в сторону кабинета завтруппой, которого, разумеется, на месте не оказалось. Ушёл, небось, в буфет обсуждать очередную «зелёнку» или сплетничать о распределении ролей на новый сезон.

Четвёртый, пятый… К вечеру второго дня Элеонора Аркадьевна потеряла счёт этим унизительным моментам. Но с каждым отказом её внутренняя сила только крепла. Она знала, что такое слышать «нет». В той, прошлой своей жизни она начинала такой же молодой актрисой, так что нужный закал имелся. Ей, тогда совсем ещё девчонке, часто ставили в укор настойчивость: «Да куда же ты лезешь?» А она всё равно лезла. Штурмовала худсоветы, ловила режиссеров у служебного входа и почти всегда добивалась своего.

— Ничего, — бормотала она, глядя на заходящее солнце, окрашивающее крыши старых переулков в багряные тона.

— Ничего, Сонечка. Я и не такое видала. Мне тоже поначалу везде отказывали. Но я смогла. И ты сможешь.

Внутри неё молоденькая Сонечка молчала. Она уже почти не верила в успех, но присутствие рядом сильной, несгибаемой Элеоноры Аркадьевны давало ей крошечную искру надежды.

Фонари один за другим зажигались вдоль улиц, отбрасывая длинные тени на влажный местами асфальт. Элеонора Аркадьевна шла вперёд, не замечая ни голода, ни усталости. В её сердце жила твёрдая уверенность: рано или поздно двери откроются. Нужно только не опускать руки и уметь ждать.

Она стояла перед дверью с табличкой «Помощник режиссёра» и считала про себя до десяти. Сердце колотилось где-то в горле, хотя Элеонора Аркадьевна сто раз твердила студентам: «Волнение — это нормально. Главное — не показывать. Держи себя в руках, не раскисай!»

Глубокий вдох. Постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри усталым, прокуренным голосом.

В кабинете царил творческий беспорядок: на столе громоздились стопки заявок, на подоконнике высились папки с пьесами, а в углу пылился старый реквизит. Женщина с измождённым лицом, в очках с потёртой оправой, мельком взглянула на посетительницу. Этот взгляд говорил яснее слов: «Еще одна».

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — начала Элеонора, непроизвольно подражая интонациям чеховской Сони, — я актриса. Окончила Минское театральное. Хотела бы… показаться. Любая роль, любые вводы, я согласна на всё. Даже на самые крошечные эпизоды.

Женщина вздохнула так тяжело, будто на её плечи разом свалился весь текущий репертуар:

— Девушка, у нас полный штат. Актёров в три раза больше, чем ролей. Мы своих «щукинцев» пристроить не можем. Извините.

— Может быть, хотя бы массовка? — не сдавалась Элеонора, чувствуя, как внутри всё сжимается от