Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров

Мама растерянно хлопала ресницами, косясь на тарелку с кашей.

— Ты бы поел хоть, Саша…

— Ничего, спасибо, не помру. Хлеба вот с собой заверни, по дороге перекушу. И ещё, — я повернулся к отцу. — Соберите сумку на случай тревоги. Документы, деньги, вода, сухари, что-то тёплое для Лизы. Чтобы не искать ночью.

— Саша, ты уже совсем разошёлся, — хмуро сказал отец. — Ночью повыло и что? Побудили людей, нервы потрепали, потом отбой дали. Немец до Ленинграда не долетит.

— Пусть не долетит. Тогда сумка просто постоит у двери.

— У двери у нас теперь склад будет? — недовольно буркнул он.

— Лучше склад у двери, чем беготня по квартире под сирену.

Мама, отец, Лиза — семья, которой у меня в прежней жизни уже не было. И довоенный клан Шереметьевых, от которого до моего времени дожил один я. Большинство сгинет здесь же, в Ленинграде, в блокаду. Если я ничего не сделаю, они тоже станут частью этой зимней статистики.

Танков у меня не было, дивизий тоже. Немецкие удары я не остановлю, даже если стану трубить о них на каждом углу. Зато у меня было другое оружие — знание того, что в Ленинграде начнут делать слишком поздно.

Я молекулярный биолог, но и в классической микробиологии тоже не чужой человек. Дрожжи, гидролизаты, стерильные среды, спирт — всё это сейчас звучало почти смешно на фоне фронта, самолётов и танков. Но зимой смешного уже не будет. Зимой за лишний источник белка, витаминов и стерильного материала будут цепляться зубами.

И автоклавы.

Особенно автоклавы.

Старые, тяжёлые, медные, с облупленной арматурой и паропроводами, которые нормальный хозяйственник давно бы списал. Через несколько месяцев за таким «старьём» будут гоняться по складам, свалкам и вторцветмету. А у нас оно стояло подключённым.

Пока стояло.

Поэтому сегодня мне было нельзя болеть.

Летнее утро встретило меня привычным ленинградским шумом.

По Толмачёва спешили прохожие, возле газетного киоска на углу с Ракова собралась небольшая очередь.

Я ускорял шаг. Город всё ещё живёт почти обычной жизнью. И одновременно уже совершенно иной: точно незримый саван лёг на с детства знакомые улицы и площади. Они ещё не знают, что будет твориться здесь полгода спустя.

По Невскому — то есть проспекту 25 Октября — шли трамваи. Подошёл мой, «12». Я заплатил 15 копеек мрачному кондуктору.

Мозг лихорадочно работал.

Я снова и снова прокручивал порядок действий. Сначала — малая автоклавная. Остановить демонтаж. Потом — каталог культур у Ленки Крыловой. Если дрожжи в коллекции живы, у меня появится второй рычаг. Если не живы — надо будет искать другие коллекции, пока они ещё доступны.

Главное — успеть до того, как рабочие снимут первый аппарат окончательно.

Наряд пришёл ещё в начале прошлой недели, и молодой Шереметьев успел забрать из малой автоклавной рабочие журналы вместе с остальным лабораторным имуществом. Тогда он послушно освободил место. Сегодня я собирался забрать его обратно.

Отключать и разукомплектовывать они собрались!..

Ага, так я вам и дал!

Трамвай оставил меня на Большой Зеленина, несколько минут спустя я уже сворачивал на Лодейнопольскую.

Райончик там был, конечно, «тот ещё». Неухоженный, старая брусчатка; сам институт стоял на углу с Пудожской — двухэтажное здание, он же главный корпус, а вдоль Лодейнопольской — одноэтажные мастерские, котельная, заезд в хоздвор.

Всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть в памяти Александра Шереметьева, — за исключением тройки полуторок у ворот. Окна первого этажа раскрыты, оттуда доносился металлический лязг.

Я махнул пропуском на проходной. Так, кажется, уже начали…

По коридору деловито сновали люди в замасленных спецовках, на полу — мотки кабеля, какие-то доски, инструменты; двое работяг тащили стремянку, за ними третий нёс здоровенный трубный ключ, торжественно, «словно поп кадило», как сказала бы Ленка, наш секретарь комитета комсомола.

Ленка, Ленка… Ай, товарищ Шереметьев, какие несвоевременные, даже аполитичные мысли!..

Знакомый голос донёсся из автоклавной раньше, чем я дошёл до двери.

— Да какой из него работник, Катенька, — весело говорил Капитон Иваныч. — Мальчишка после техникума, без году неделю на месте не работает, а уже вид умирающего профессора. Ещё на прошлой неделе, говорят, пластом лежал. Не выйдет он сегодня. И завтра не выйдет. А участок простаивать не должен.

Кто-то из рабочих хохотнул.

— Так у него же больничный наверняка оформлен? Может, подождём? — спросила Катя неуверенно.

— Конечно, оформлен, дорогуша, как же иначе? Сами знаете, по Указу двадцать шесть — шесть, о прогулах, теперь с этим всё очень строго. Советская власть больных не бросает, но и оборудование ждать не будет.

В открытой двери малой автоклавной я увидал Капитона Ивановича Сальникова.

Завотделом капитального строительства оказался именно таким, каким его помнила память Александра. Невысокий, кругленький, подвижный до невозможности — казалось, он ухитрялся одновременно оказываться сразу в нескольких местах: то подскакивал к рабочим, то проверял какие-то бумаги, то высовывался в окно и командовал что-то шофёрам на улице, успевая при этом ещё и любезничать с лаборантками.

— Любимые мои, вы только проход не загромождайте, — убеждал он двух девушек, державших папки с документами. — Сейчас всё быстренько закончим, и будет у вас красота тут необыкновенная.

Лаборантки переглянулись.

Та же Катя, с длинной пушистой косой, тихонько и робко спросила:

— Капитон Иванович, а новые автоклавы уже привезли?

— Привезут, дорогуша. Обязательно привезут.

— То есть их ведь пока ещё нету…

— Значит, будут. Непременно будут! — Сальников только отмахнулся. — У нас всё по плану, милые мои, всё по плану!.. Вот, у меня сказано — «старое оборудование демонтировать, место для нового расчистить». Тут и говорить не о чем!..

Половину комнаты, наверное, заполняли старые массивные автоклавы, вертикальные цилиндры высотой метра два каждый, опутанные трубами, с многочисленными вентилями.

Это был мой участок. Не по должности, конечно, — младший лаборант не владеет участками. Но именно здесь молодой Александр Шереметьев был приставлен и считал эту комнату своей первой настоящей работой в институте. Тут, вспомнил я опять же памятью того Александра, раньше гидрировали растительные масла.

А теперь, пока я тут с температурой валялся, мою работу решили по винтику разобрать.

Сейчас возле одного из автоклавов уже возились рабочие — паропровод наполовину разобран, главный манометр снят, фланцы и крепёж на полу.

Второй автоклав ожидал своей очереди, третий пока ещё оставался подключённым.

Я