Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Правду сказать, Гуннхильд не много времени уделяла дочери – у хозяйки большого дома забот не счесть. Выручала Силье, решившаяся наконец оставить свой домик у моря и рыбачью сеть. Ее мать, Трюд, умерла летом. Гуннхильд хотела выдать подругу замуж: кроткая и нежная Силье стала бы хорошей женой, да и среди хирдманнов Рагнара были те, кто хотел взять ее за себя. Силье запрекословила, наверное, впервые в жизни: не хочу замуж, хочу просто жить рядом с тобой, за детьми смотреть, по хозяйству помогать. Стала Силье-рыбачка в Винтерхейме ключницей, хозяйке Гуннхильд правой рукой. Так и случилось, что именно Силье учила Торвейг и Мерет прясть, ткать, вязать, находить целебные травы. Девочки старались. Особенной дружбы между ними не водилось. Мерет любила шумные игры, носилась по двору, звенела веселым смехом. Торвейг же была молчуньей, слова не вытянешь. Больше всего на свете дочери Рагнара нравилось слушать саги и песни, все равно о чем. А еще она часами пропадала в кузнице, подружившись с Торгримом, сыном Эгиля-кузнеца, нескладным застенчивым парнишкой. Эгиль взялся за молот, потеряв в морском бою правую ногу. Сладил кузницу и продолжил служить своему ярлу. Хорошие вещи выходили из-под Эгилевых рук, оружие, справа воинская. Женился кузнец поздно, когда ему уже за пятьдесят перевалило, а через три года овдовел. Растил сына, ремесло ему передавал. Говорят, жена его была полонянка из Хольмгарда славянского, но ее мало кто помнил.

Не раз и не два Силье чуть ли не силой вытаскивала Торвейг из кузницы, всю растрепанную и перемазанную, силясь понять: чего там ярлова дочка потеряла? Помогала мехи раздувать, уголь таскала да смотрела, как Эгиль железо плавит – вот уж занятие! А впрочем, в матушку, наверное. Гуннхильд двадцати зим не отсчитала, когда пошла в свой первый боевой поход, куда только отец смотрел… Торвейг хоть к мечам и топорам не тянется. Нет, смотрит, конечно, как учат мальчишек оружному бою, как Рагнаровы воины гоняют друг друга по двору.

Это случилось, когда Торвейг минуло пятнадцать. Она недавно впервые закровоточила, и Гуннхильд вздохнула: выросла дочка, можно и жениха выбирать. В Винтерхейме был пир горой: Рагнар с сыновьями вернулся из похода, соседи съехались. Никто уже толком не помнит, что и к чему там было, но только хёвдинг пообещал Сигвату-ярлу подарить ему рабыню-финку: взяли много пленных. Сигват немедленно отправился выбирать и ткнул пальцем в зареванную тощую девчонку, что сидела наособицу, кутаясь в драный плащ. В сарае были девушки пополнее и покрасивее, но ярлу почему-то приглянулась эта.

Девка оказалась с норовом: встать и идти отказалась, а когда люди Сигвата схватили ее, принялась бешено отбиваться, визжа и царапаясь, как дикая рысь. Все же рабыню выволокли во двор, теперь ее крики слышали все. Торвейг, говорят, сидела на крыше вместе с Мерет, а в руках у нее было веретено. Из дома вышли гости: посмотреть, откуда несутся такие отчаянные вопли, а Торвейг… Торвейг вдруг кубарем скатилась с крыши и бегом бросилась к финке.

– Отпустите! – потребовала дочь Рагнара. – Я ее выкуплю!

Люди Сигвата засмеялись: нет, мол, это подарок нашему ярлу от твоего отца. Иди, девочка, своей дорогой, вот и нитки твои размотались.

Дальше произошло страшное: ярлова дочка откинула голову назад и заревела, как разбуженная зимой медведица, глаза ее вспыхнули диким огнем. Торвейг пошла в атаку. Пятнадцатилетняя девчонка голыми руками раскидала дюжину здоровых мужчин, направо и налево нанося тяжкие раны. Двигалась она при этом с непостижимой быстротой: глазу не уследить. Бджорг, сын Альвисса, в ужасе обнажил меч, но Торвейг одним ударом повергла его на землю. Коли отскочил прочь, зажимая ладонью разодранное плечо, Олаф заорал от боли, когда Торвейг обхватила его руками и принялась сжимать с нечеловеческой силой. Финка вцепилась в ногу Торвейг и, закрыв глаза, икала от страха. Вигмарр и Виглаф стояли в растерянности, не зная, как подойти к беснующейся сестре, Гуннхильд прижала руки к груди, не узнавая свою дочь, такую тихую и скромную до сей поры. Сам Рагнар не отступил ни на шаг, ибо вождь отступать не должен. Ему удалось схватить дочь за руку, но Торвейг с утробным рыком оттолкнула его, легко сбив с ног. На губах ее вскипела пена.

– Это берсерка! Берсерка!!! – закричал срывающимся голосом Фроуд, сын Трюггви, кормщик Рагнара.

Страх заледенил кровь. Это были мужественные люди, прошедшие три моря и сотню жарких схваток, готовые умереть за своего хёвдинга и ярла. Воины Рагнара не боялись никого на суше и на море, но берсерк! Точнее, берсерка, и это еще хуже. Так не бывает, так не должно быть, это черное колдовство, злые чары…

Рагнар и сам дрогнул. На своем веку ему приходилось видеть тех, кто именовал себя берсерками, приходилось даже убивать их. Это были сильные мужчины, отличные воины, впадавшие в боевое безумие при виде противника. Они носили звериные шкуры мехом наружу, кусали свой щит, бешено вращали глазами… но никто из них не мог сделать и половины того, что творила сейчас собственная Рагнарова дочь, плоть от плоти его. Те берсерки, говорят, пили настойку мухоморов, от которой тело переставало чувствовать боль. Но была еще одна. Настоящая, природная берсерка, которая, умирая от тяжких ран, пообещала Рагнару, что станет его удачей. И сдержала обещание – на свою удачу Рагнар не мог пожаловаться. Ее тоже звали Торвейг и волосы у нее, кажется, были рыжие…

Вокруг Торвейг образовался круг: вооруженные мужчины, ругаясь, взяли ее в кольцо. Финка все так же всхлипывала и цеплялась за свою спасительницу, очевидно, юная берсерка пугала ее меньше, чем двор Сигвата. Силье-рыбачка с трудом протиснулась вперед, обеими руками держа тяжелое ведро с колодезной водой.

– Торвейг! – громко выкрикнула она.

Берсерка обернулась рывком: сдвинуться с места ей мешала финка, обхватившая теперь уже колени ярловой дочери. Ледяная вода окатила обеих с головы до ног, а Силье проворно отскочила в сторону. Торвейг встряхнулась, как тюлень, выбравшийся на берег. И пропала жуткая чернота расширенных зрачков, свирепая гримаса и звериный оскал. Торвейг Рагнарсдоттир с удивлением взглянула на свои окровавленные руки, озадаченно покрутила головой. Финка же вдруг вскочила, молниеносно выхватила из-за голенища костяной ножик и загородила Торвейг своим телом, угрожающе подняв руку.

– Не подходите!

Вот так они и стояли посреди двора, мокрые, растрепанные девчонки-ровесницы: рыжая Торвейг и черноволосая финка-пленница, которую звали, как выяснилось, Рансу.

Рагнар первый пришел в себя и властным взмахом руки заставил всех разойтись. Подошел к дочери, взял ее за подбородок, заглянул в глаза, снова синие, так похожие на его собственные.

– Хочешь взять ее себе?

– Да, –