Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

Я поднял с ковра медный подсвечник и поставил на место, к изголовью, вышел в коридор и приказал моим бойцам развести митрополита и Великую княгиню по разным комнатам. И стеречь обоих пока не пришлю им замену.

* * *

Следующие два дня были крайне насыщенными.

Обыски начались в то же утро. Покои Дмитрова и Меньшого перетряхнули до последней половицы… нашли серебро, нашли переписку с воеводами, что вернулись с похода на Казань. И они настоятельно просили прибыть в Москву на Боярскую Думу. Для чего, и так очевидно… Кирилл раскрыл их планы касательно Думы.

Но главное нашлось у старухи.

За печью в её крыле был тайник… и в тайнике лежала стопка грамоток, писанных её рукой. Она записывала. Всё… Имена и прозвища. Суммы… кому и за что плачено. Двое из кремлёвской стражи, что закрыли глаза, когда под видом купеческого обоза в кремль въехал её литвин… Остап Генрихович… Там же было имя человека, что сидел ушами в лазе за стеной Машиного кабинета и таскал старухе каждое наше слово. Черноволосого стрелка, убившего Алёну, звали Феофан и был он из боярского рода Матвеевых.

Все эти записи она, судя по всему, готовила для сыновей. Так сказать, на тот случай, если она погибнет, чтобы дело её подхватили они.

Там же я нашёл сведения про Тимофея…

Этот лист я сжёг сам, при Марии Борисовне, в её печи. Ни слова не сказала.

Второй лист, с такими же сведениями, нашёлся в кабинете митрополита, среди заметок, писанных быстрым почерком… Сжёг и его.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что если бы не Мария Борисовна, то всего этого не было. Получалось, я подчищал за ней… снова.

Тех, кто значился в документах Марии Ярославны и митрополита… брали всех разом, на рассвете… Богдан и Глав поделили список пополам. Кого-то сдёрнули тёпленьким с полатей, и он даже не понял спросонья, куда его волокут. Двое стражников-воротников пытались уйти огородами через тын… одного сняли болтом по ногам, второй посмотрел на это и просто поднял руки.

Захарьиных выпустили.

Лука Захарьич выходил из поруба щурясь, ведя рукой по стене… Я стоял во дворе и смотрел, как его сыновья подхватывают старика под локти. Он нашёл меня глазами и ничего не сказал… только наклонил голову. Я наклонил в ответ. Мария Борисовна велела вернуть роду всё до полушки и добавить из казны за бесчестье… Этого было несомненно мало. Но пока это было всё, что мы могли сделать.

Старуха до казни не дожила.

На второе утро её нашли в постели, остывшей… Еду по приказу Марии Борисовны отравили. Умерла во сне, не мучаясь… по крайней мере так мне сказали. Я же не переспрашивал.

Также в Москве в тот же день объявили о митрополите.

Владыка Кирилл, сказали Москве, погиб в ту страшную ночь… защищая княжон Елену и Настю от заговорщиков. Принял смерть, как пастырь, грудью за чад своих… Звонили по всем церквям. Хоронили его с почестями, при огромном стечении народа.

Я стоял на отпевании и слушал, как город оплакивает своего заступника. Хотелось сплюнуть… Государству порой нужнее красивая ложь, чем страшная правда…

А ещё через два дня был помост.

Читать приговор полагалось дьяку… я вышел сам. Такие слова нельзя передоверять чужому горлу.

Площадь заполнена людьми. Я развернул грамоту… и подождал, пока уляжется гул.

— Люди московские! — голос покатился над площадью. — Слушайте… и передайте тем, кто не слышит!

Гул стих.

— Три ночи назад в Кремле лилась кровь. Вы слышали грохот… вы видели огонь. Теперь услышьте правду! Княгиня Мария Ярославна, вдова великого князя Василия Васильевича… умыслила со своими сыновьями, князем Юрием и князем Андреем, смертное дело! Убить Великую княгиню Марию Борисовну… поднять руку на Великого князя Ивана Ивановича… и сесть над Москвой самим!

Площадь ахнула и загудела. Я переждал…

— Их люди той ночью резали стражу в Кремле! Их люди кричали вам про измену… чтобы вашими же руками, люди московские, прикрыть своё злодейство! Господь не попустил… По их же слову подсылали убийц и раньше. На нижегородской дороге… к детям малым. И на моё подворье… — тут голос у меня всё-таки сел, и я не стал этого прятать. — Жену мою, боярыню Алёну Андреевну… убили по их слову.

Над площадью прошёл низкий ропот… Про моё подворье Москва помнила.

— Княгиня Мария Ярославна земного суда не дождалась. Бог прибрал её в затворе… ныне Он её судит. А у Него, — я обвёл площадь глазами, — не отбрешешься. Князья же Юрий и Андрей… вот они! За хулу и клевету на государев род оба лишены последнего слова. Приговор им — смерть! И смерть всем, кто брал их серебро и делал их дело… Такова воля Великого князя Ивана Ивановича. И такова правда!

К слову, о Марии Ярославне… мы ведь до последнего хотели скрыть её имя… Свекровь покойного государя, мать удельных князей… такое пятно ложится на весь род. Но ту ночь видели сотни глаз, и слух уже полз по Москве, обрастая небылицами… Получалось, что шила в мешке не вышло утаить. Пришлось сказать, как есть. Вернее… почти как есть.

Первыми вывели братьев.

Языки им отняли накануне, в порубе… Эти двое знали про Тимофея… а человеку на плахе, за миг до топора, терять уже нечего.

Дмитров шёл сам. Прямой, в простой рубахе на морозе… у плахи он нашёл меня взглядом. Не мычал, не дёргался… просто смотрел, пока его ставили на колени. Что было в этом взгляде, я разбирать не стал. Поздно было разбирать…

Меньшой не шёл. Его волокли двое, он мычал, выворачивался, скрёб валенками по настилу…

Топор ударил дважды.

Толпа не радовалась… вот что я отметил. Ни свиста, ни улюлюканья. Москва смотрела молча, истово крестясь… казнили-то Рюриковичей, кровь Калиты. Такое на этой площади случалось нечасто… и каждый в толпе понимал, что время пошло другое.

Потом настала очередь остальных. Тех, кто ломился на моё подворье с копьями. Тех, кто резал рынд у дверей детской… Тех, кто отворял ворота за старухино серебро. Тех, кто таскал её письма и слушал за стенами… Их выводили по четверо. К середине работы площадь замолчала совсем… к концу над ней стоял только стук топора да скрип снега под ногами ката. Пощады не получил ни один. И почти никто, надо отдать им должное, о ней не просил…

Я простоял на помосте до конца. В каком-то смысле именно