Вернуться в 80. Часть 4 - Игорь Перах

Первый: куда именно нас везут? Если прямиком в Центральный аппарат — дело дрянь. Слишком много я наговорил на той даче под транквилизаторами. Все эти мои тезисы про неизбежный крах Союза, про гласность как яд, про приватизацию партийных денег комсомольцами. В восемьдесят седьмом за такое расстрелом уже не пахнет — а вот запереть в ведомственном «санатории» закрытого типа и вдумчиво, по косточкам, разобрать мой мозг — это запросто.

Второй: если едем не на Лубянку, а к старому другу Зорина — окажется ли тот таким же циничным хранителем номенклатурных благ, как я предполагаю? И если да — на каком языке с ним говорить, чтобы продать свои знания подороже и не продешевить на этой финальной распродаже империи?

УАЗ дёрнулся, взревел мотором и покатил по заснеженной бетонке в сторону глухого московского шоссе.

Ехали долго. Но когда наконец въехали в город, я, грешным делом, начал получать настоящее удовольствие. Москва восемьдесят седьмого — сонная, заваленная грязным январским снегом столица угасающей империи. Жёлтые огни редких фонарей, проступающие из морозной дымки сталинские высотки, медленные троллейбусы, похожие на озябших синих китов. Даже московские пробки — тогда ещё ленивые, из «Волг» и чадящих «Икарусов» — вызывали острую, щемящую ностальгию. Пробкам я был даже рад: можно спокойно разглядеть из окна город из моей прошлой-будущей жизни.

Ближе к центру сказка закончилась. Нас жёстко тормознул патруль ВАИ. Оно и понятно: обшарпанному, заляпанному армейскому уазику с немосковскими номерами кататься по столице не полагалось.

Зорин тут же попытался блеснуть грозными красными корочками, приоткрыв запотевшее стекло. Но увы — столичный асфальт быстро обламывает провинциальную борзость. Ваишники и бровью не повели. Корочки не проканали. Строгий лейтенант в белой портупее вежливо, но непреклонно потребовал документы у всех. Пришлось и Наташе, и мне лезть за бумагами.

После этого показательного щелчка по носу Зорин окончательно заскучал. Уткнулся подбородком в воротник шинели и всю дорогу молчал как сыч.

Я искоса поглядывал на его насупленный профиль и мысленно усмехался. Так-так, Илья Игоревич. Папаня со взором горящим. Ведь если вдуматься — помимо очевидного эго и слабости к молодым женщинам (роскошная Наташа под боком явно тешила его самолюбие), нежелание перемен было у него абсолютно логичным. Понятно же, за какое старое он держится. При этой угасающей системе у него есть всё: прочное положение, уважение подчинённых, понятная цель, статус и верная краля рядом. Зачем ему перемены? Перемены для него — личная смерть. И вот он, болезненно упрямый идеалист, пытается соломинкой остановить летящий под откос бронированный танк истории.

Вот только кто ему это объяснит? Уж точно не семнадцатилетний «провидец» с заднего сиденья.

Выскочив из Москвы, мы снова помчались — теперь на север. Через полчаса въехали в густой лес, который минут через десять так же резко оборвался, и мы упёрлись в шлагбаум.

На этот раз нас встречали не суровые ваишники, а сержант милиции в новеньком тулупе — из спецдивизиона охраны. Поначалу он скользнул по нашему облезлому армейскому чуду презрительным, скучающим взглядом столичного стража: мол, куда вас несёт, провинция, тут вам не лесоповал. Но Зорин, не меняя хмурого лица, протянул в окно спецпропуск и те самые «непробиваемые» корочки.

Сержант вальяжно взял их, удалился в тёплую будку — и вернулся на удивление быстро. Куда только делась спесь. Поднял шлагбаум, козырнул и даже вежливо махнул нам на прощание рукой.

И мы въехали. Прямо в 21 век.

За высоким забором лежал совсем иной, отрезанный от советской серости мир. Двух- и трёхэтажные кирпичные коттеджи с огромными окнами, кованые ажурные ограды, укрытые на зиму плотными чехлами декоративные фонтанчики, которые летом, должно быть, лениво журчали под вековыми соснами. УАЗ мягко катил по идеально расчищенной дороге сквозь живописный заснеженный посёлок. Вокруг стояла звенящая, благородная тишина — покой и сытое, вековое довольство.

Я прекрасно понимал, куда мы приехали. Закрытый заповедник для партийной и номенклатурной элиты.

Это что же получается, граждане хорошие? Денег в стране нет, но вы там держитесь? Вы тут, за глухим трёхметровым забором в сосновом бору, красиво отдыхаете под импортный балычок и французский коньяк, а рабочее быдло пусть за синей варёной колбасой да талонами на сахар часами на морозе выстаивает?

В биржевой торговле есть термин — «стадный синдром», эффект толпы. Чем больше народу безумно скупает бесперспективный актив, тем правильнее каждому кажется его собственное решение. Цена летит в космос, раздувается гигантский смертельный пузырь, готовый вот-вот лопнуть, но толпа всё хапает и хапает — потому что «все же берут».

Так и вся наша огромная неповоротливая страна жила в этом затянувшемся иллюзорном пузыре стабильности. Покупали ложь, покупали дефицит, верили в вечность системы. До тех пор, пока Михаил Сергеевич со своей гласностью не попытался открыть людям глаза. Открыл — на свою же голову, и первым огрёбся по полной, когда пузырь лопнул, похоронив под обломками и его самого, и всю эту дряхлую элиту, что так уютно отдыхала за ажурными заборами.

Зачем им перемены? Перемены для них — личная смерть.

УАЗ мягко притормозил у красивого двухэтажного дома. И вот тут я невольно присвистнул про себя.

У крыльца, припорошённая снегом, стояла «Чайка».

Так-так. «Чайка». Не «Волга» даже — «Чайка». Машина, которую в стране не купишь ни за какие деньги, потому что она в принципе не продаётся: только по спецразнарядке, только высшему эшелону, министрам да членам ЦК. Если хозяин этого дома катается на «Чайке» — значит, сидит он где-то очень, очень высоко. Гораздо выше скромного полковника Зорина.

И тут я задумался. Если Пётр Васильевич — а я почти не сомневался, что дом его, — живёт вот так, то либо он совсем не тот, за кого себя выдаёт, либо в самом КГБ верхушка давно устроилась куда сытнее, чем полагается скромным рыцарям плаща и кинжала.

Впрочем, что я вообще знал о них, о настоящих? Только то, что читал потом, в $1990$-е. А тогда, в $1990$-е, было модно всё поголовно поливать грязью, лить помои вёдрами — контора, партия, всё скопом. Правда там мешалась с враньём так, что не разберёшь. А потом… потом мне уже стало не до того. Я варился в собственном котле, в другой стране, в другой жизни.

Странная всё-таки штука судьба. И что же я такого натворил в той, прошлой жизни, что вселенная взяла и зашвырнула меня обратно сюда, в этот стылый сосновый бор $1987$-го? Хотя нет. Глупо философствовать. Может, и не было никакого высшего замысла. Может, просто атом