Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Игорь Перах

Снова вернуться в 80.

Глава 1 Начало. Недалекое будущее

Утро с запахом свободы, недалекое будущее

Всё началось спокойно. Без давления, без суеты — так, как я люблю. Утро было тихим, море ждало, и весь этот день лежал впереди как чистый лист, который я один имел право заполнить. Обычная размеренная жизнь пенсионера.

Я собрал сумку аккуратно, без спешки. Закинул в джип вингфойл, насос, верёвки — всякие мелочи, которые любой нормальный человек давно бы выбросил, но которые мне почему-то нужны именно тогда, когда их нет под рукой. Джип стоял во дворе — старый, надёжный, весь в шрамах от пустынных трасс, где мы с друзьями раз в неделю проверяем на прочность себя и технику. Я люблю эти царапины. В них история, поэтому и не закрашиваю. Мой «Паджеро» выглядит как Т-34 после боёв под Сталинградом.

Поцеловал жену, внучку и под укоризненным взглядом супруги — тем самым, который я знаю больше пятидесяти лет и который ни разу меня не остановил, — дал по газам. Помню, как в двадцать лет точно так же уходил из дома. Только тогда не было джипа — был новый пуховик, рваные ботинки и чемодан, а мать смотрела вслед с точно таким же выражением лица.

Господи, как давно это было. И как будто вчера.

Молодость уходит незаметно — вот в чём подлость. Она не прощается, не хлопает дверью, не даёт шанса подготовиться. В какой-то момент ты просто оглядываешься и понимаешь: она уже далеко. И не было того конкретного момента, когда её можно было удержать. Или был — но ты его просмотрел.

Я долго думал, что старость — это немощь тела. Что когда оно начнёт сдавать, тогда всё и начнется. Оказалось — нет. Тело ещё держится, тьфу-тьфу. Старость — это когда меняется отношение ко времени. Когда начинаешь считать не то, сколько прожито, а то, сколько осталось. Вот она, граница. Не морщины и не одышка, а этот тихий арифметический сдвиг в мозгах.

Куда делся тот парень? Он никуда не делся. Я чувствую его каждое утро. Но в зеркале — дед. Спортивный, живой, но дед. Семьдесят шесть лет.

Есть вещь, о которой не принято говорить вслух: внутри тебе всегда столько, сколько было в твой лучший год. У каждого он свой. У меня — лет двадцать пять. Когда уже многое было понятно, но ещё ничего не было страшно. Когда сил столько, что их некуда девать, и каждый день кажется не прожитым, а завоеванным. Этот возраст никуда не делся, ты смотришь на мир теми же глазами. Только зеркало либо врёт, либо говорит правду — это уж как смотреть.

Бесит разница между тем, кем ты себя чувствуешь, и тем, кем тебя видят другие. Молодой парень в автобусе встаёт и уступает место. Ты в первый момент думаешь: «Это не мне. Мне не нужно. Я сам кому угодно уступлю». Но мир чётко делится на детей, молодых и старых.

Поэтому я понимаю жену. Мои «хотелки» и нежелание стареть не вписываются в её стандарт пенсии: кресло, кофе, телевизор и внуки по расписанию. Она это заслужила. Всю жизнь была рядом, пока я носился, строил, мутил. Но я физически не могу сидеть спокойно. Вернее, могу — но только после того, как выброшу энергию. После того как промчусь на мотоцикле до Тель-Авива и обратно просто чтобы встретить внучку из школы и посидеть с ней в кафе. Послушать её болтовню про друзей и какого-то мальчика, о котором она говорит небрежно, но глаза выдают. Мне было столько же. Я тоже делал вид, что мне всё равно.

Или рвануть на другой край страны, на военную базу, где старшая внучка заканчивает службу. Смотреть на неё в форме и понимать, что время — самая странная вещь на свете. Маленькая девочка, которую я учил велосипеду, стоит передо мной солдатом. Гордость такая, что перехватывает горло. И вместе с ней — тоска по времени, которое не вернуть.

Дети и внуки — самые точные часы. Видишь в них не их рост, а свой возраст. Они — честное отражение.

Иногда я уезжаю в пустыню. С такими же упрямыми и неугомонными стариками. Мы доезжаем туда, где нет ничего, кроме камней и неба. Варим кофе и молча смотрим, как горизонт меняет цвет: от оранжевого к фиолетовому, а потом к чёрному. И да, мы материм молодёжь, застревающую в песках на новых тачках. Есть особое удовольствие вытаскивать двадцатилетнего умника из ямы и видеть в его глазах недоумение: откуда у деда такие навыки?

Навыки — оттуда, где не было выбора. У нас не было комфорта, был рюкзак, ноги и голова. Нужно было выживать. Тогда это казалось обыденностью, сейчас понимаю — это был подарок. Я не завидую молодым. Они умные, быстрые, у них есть ответы на все вопросы в «Гугле». Но у них будет меньше того, из чего делаются настоящие воспоминания. А они рождаются из трудностей и ошибок, когда выбираешься сам, без навигатора.

Первый раз я попал в пустыню в тридцать три. Трое суток без связи. Ощущение, как в кино про апокалипсис: ты, звёзды и адреналин. Я был абсолютно счастлив. Сейчас я приезжаю туда на «Паджеро» с кофейником в багажнике. Счастье другое. Но пустыня та же.

Только когда я оставлю лишнюю энергию в песках или на трассе, я могу спокойно сидеть с женой и её подругами, слушать разговоры про цены и здоровье. Нам грех жаловаться: инвестиции и биржа позволяют круизы, театры и рок-концерты.

Когда израильские группы играют Pink Floyd, я закрываю глаза и снова там — в середине восьмидесятых. Мне пятнадцать, в руке стакан портвейна, играет пластинка, и музыка не звучит снаружи — она вибрирует внутри. Тогда я был уверен, что жизнь бесконечна.

Конец восьмидесятых — время странной надежды. Всё рушилось и открывалось. Кооперативы, деньги, азарт. Кто-то взял всё, кто-то потерял. Я остался посередине. Потом девяностые — время без романтики. Нужно было соображать жёстко. Те, кто не смог перестроиться, ломались внутри. Я видел их — умных, хороших, но застывших. Я дал слово не останавливаться. И пока я завожу джип по утрам — я его держу.

Мне нужно выбросить энергию. Поэтому сегодня я еду к морю. Встаю на доску, ловлю ветер и лечу над