Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Я не собираюсь стареть. Старость начинается не с цифр, а когда утро перестаёт быть обещанием, а море становится просто водой. Я боюсь этого больше смерти. Умереть можно на ходу, а стареть — значит сдавать позиции по капле каждый день.

Я выбираю жить. Пока выбираю — я в порядке.

Я включил Pink Floyd, выехал на перекрёсток и не заметил самосвал.

Дальше — темнота.

Глава 2 Советский союз

Сижу на чём-то жёстком — то ли кресло, то ли стул. Сознание возвращается медленно, муторно. Так бывает, когда позволяешь себе лишний стакан вермута с бурбоном — вещь приятная, но день потом насмарку. Чёрт, надо завязывать. Эту мысль я думаю уже лет тридцать.

Где я?

Тело не слушается, лежит с полным равнодушием к моим намерениям. Так я накидаться не мог. Это что-то другое. Постепенно начинают возвращаться ощущения: сначала звук, потом запах.

Открываю глаза. Жёлтый фонарный свет слепит, но вижу я чётко — и это странно само по себе. И почему мне так нехорошо?

Через несколько минут возвращается ощущение рук. В одной — стакан. В другой… сигарета. Я замираю. Медленно опускаю взгляд на пальцы. Сигарета настоящая — дымится, кончик светится оранжевым в полумраке. Держу её так, будто делал это всю жизнь.

Какая, к чёрту, сигарета? Я бросил, ещё когда средний родился. Решительно, навсегда, без срывов. А ведь курил как паровоз — пачка «Кэмела» в день. «Кэмел» тогда был признаком статуса. Нам так казалось.

Что же за дрянь я себе намешал, если уже и сигарету поджёг?

Почти автоматически подношу стакан ко рту — и сразу захлёбываюсь кашлем. Чёрт. Что это за пойло? Резкий, тяжёлый вкус — скулы сводит, глаза лезут на лоб. Как будто кто-то перегнал бензин через абрикосы и оставил это бродить.

Что-то знакомое.

Точно.

«777».

Вкусовая память — самая крепкая из всех. Можно забыть лицо человека, но вкус напитка, который ты пил рядом с ним, остаётся навсегда. Та самая гадость, от которой меня вывернуло наизнанку в пятнадцать лет. Помню, как трясло в подъезде — думал, что всё, конец, умру прямо там.

И вот сейчас — тот же вкус, тот же запах, та же тошнота, которая поднимается снизу.

Один глоток этой мерзости — и мне снова шестнадцать. Тревожно, муторно, и всё впереди. Делаю ещё один маленький глоток — будто проверяю себя. Снова кашель.

Тушу сигарету в пепельнице и не понимаю, зачем вообще её держал.

Голова кружится. Встаю медленно, осторожно. Комната в полумраке. Жёлтое пятно от фонаря выхватывает угол стола, вытертый ковёр, чью-то куртку на гвозде.

На диване — парочка. Целуются взасос, не обращая ни на кого внимания. Им весь мир — это они двое. Единственное, что в молодости устроено правильно.

Из колонки льётся музыка. Знакомая. Слишком знакомая. ELO. Electric Light Orchestra. Начало восьмидесятых.

Мы тогда заслушивали это до дыр. Не потому что это было лучшее — просто другого почти не было. Что доставали, то и слушали. Магнитофонные копии, копии копий, шипение, хрип — и всё равно как глоток кислорода.

Дефицит делает вкус острее. Это я понял потом, когда у нас появилось всё. И стало намного скучнее.

Снова смотрю на руки. На стакан. И вдруг становится не по себе. Провожу рукой по лицу — и останавливаюсь. Кожа гладкая. Без привычной щетины. Без складок. Провожу ещё раз — медленнее.

Нет.

Это не моё лицо.

Пальцы идут ниже — шея, плечи, руки. Тело другое. Лёгкое, сухое, упругое. Тонкие, жилистые руки — без мышц, но и не дряхлые.

Моему телу семьдесят шесть. Там другой вес, другие ощущения, по утрам всё скрипит и тянет. А здесь — ничего не болит.

И вижу я хорошо. Чётко, резко — как давно уже не видел. Даже в полумраке различаю детали: старый телевизор с крутящейся ручкой — «ПТК», кажется, узор на ковре, этикетку «777» на бутылке.

Всё это — без очков.

Без очков?

Машинально тянусь поправить оправу. Очков нет. У меня они появились в сорок два, и с тех пор без них я не читаю даже ценники.

Это место слишком знакомо.

Кресло продавленное до деревяшки — я помню его: только мой тощий подростковый зад мог на нём сидеть. Тяжёлая громоздкая мебель. «Стенка» — мечта семидесятых. Полка с книгами — Жюль Верн, Беляев, зачитанные до лохмотьев.

На двери плакат: Боярский с гитарой и цифра «1984».

Запах. Табачный дым — и ещё что-то сладковатое с кухни.

Твою мать.

Конопля.

Это квартира Феди.

Мы не виделись почти шестьдесят лет. Я даже не знаю, жив ли он сейчас. Но его квартира осталась в памяти с такой точностью, будто я вышел отсюда вчера.

Память хранит не то, что важно. Она хранит то, что было живым. То, что связано с переживаниями.

Ноги подкосились, и я снова рухнул в то же кресло. Медленно обвожу комнату взглядом — и внутри поднимается что-то до боли знакомое.

Не воспоминание.

Само ощущение.

Живое.

Мне тогда было пятнадцать.

Там, в полумраке, мой друг Олег. Я ему тогда дико завидовал. Он лежал вот так же и тискал свою подружку, не стесняясь никого. Они были в своём пузыре, и этот пузырь явно был интереснее всего, что происходило снаружи.

Я старательно делал вид, что мне всё равно. Гипнотизировал стакан. Слушал ELO. Пытался выглядеть взрослым.

Но внутри просто разрывало.

Пятнадцать лет, гормоны через край, а ты сидишь один с Абрикотином, пока рядом происходит то, что ты сам про себя называешь «настоящая жизнь».

Молодая зависть — особая штука. Не та взрослая жадность до чужих денег и карьер. Молодая зависть — она про бытие. Тебе кажется, что у всех вокруг жизнь настоящая, а у тебя — черновик.

Что все уже внутри чего-то важного, а ты всё ещё стоишь снаружи и смотришь в щёлку.

Странная психология советского подростка. «В Союзе секса нет» — это ведь про нас. Дремучие, как мамонты, и голодные до всего запретного.

Фух.

Что за аттракцион.

Где я вообще?

На кухне тогда сидели Сашка, Федя и этот придурок Шурик. Курили как паровозы, ржали над своим, до меня им дела не было. Наркоту я не трогал — боялся. Но портвейн казался билетом во взрослость.

Алкоголь, дым, ночь — казалось, вот она, жизнь.

А закончилось всё тем, что меня выворачивало наизнанку всю дорогу домой.