Выжить в битве за Ржев. Том 8 - Августин Ангелов

Он вспомнил слова ветеранов, с которыми общался в будущем, когда с отцом ездил в те места в Долине Смерти под Иваниками, где пропал без вести дед. Тех немногих стариков, кто воевал под Ржевом, но выжил и даже сохранил ясность воспоминаний к очень преклонному возрасту. За чашкой чая они говорили о грязи, о холоде, о бесконечных атаках, которые захлебывались в немецком огне. Они говорили о товарищах, которые падали рядом, и о командирах, которые посылали их на смерть, но гибли и сами. Они не хотели вспоминать эту битву. И они не понимали, почему в тех местах воевали именно так. Им давали приказ наступать день за днем по одним и тем же направлениям, пристрелянным немецкими пулеметчиками. А они честно выполняли свой воинский долг и каждый раз шли на штурм укрепленной обороны противника, не считаясь с потерями. Просто такую тактику выбрал Жуков.

«А если бы мы там действовали по-другому, не в лоб, а хитро, и победили? — снова спросил себя Ловец. — Если бы Ржевская операция удалась, и немцы потеряли те самые сорок дивизий? Смогли бы мы переломить ход войны раньше? Или это привело бы к другим, еще более страшным потерям? Что, если бы, ослепленные успехом, мы начали наступать слишком быстро и угодили в ловушку, как, например, под Харьковом на Барвенковском выступе в мае 1942 года? Что, если бы немцы, собрав все резервы, нанесли мощный контрудар и отбросили нас назад, превратив победу под Ржевом в еще более кровавое поражение?»

Попаданец чувствовал, как его разум увязает в этом болоте вопросов. Он понимал, что история не любит сослагательного наклонения, что она жестока и неумолима, и каждый иной шаг в точке бифуркации на развилке возможных событий — это решение, принятое в условиях неопределенности. И никто не знает, что было бы, если бы развитие событий пошло по-другому. Понимал он и то, что даже после разгрома немцев под Ржевом, у Красной Армии оставались бы проблемы, потому что воевать по-настоящему эффективно научились только к 1944 году, и это произошло не только по причине накопления боевого опыта, но и вследствие успехов военной промышленности.

Ловец уже изменил своими действиями конфигурацию фронта под Вязьмой, выведя из окружения 33-ю армию и устроив успешный прорыв 4-го воздушно-десантного корпуса к Варшавскому шоссе, но что с того? Фронт продвинулся значительно ближе к Вязьме, но и потери для удержания железной дороги из Вязьмы к Кирову были большими, а снабжение осуществлялось на пределе, отчего Вязьму все равно пока никак не могли взять. И, возможно, даже при самом благоприятном сценарии, дальнейшее наступление захлебнулось бы где-то на подступах к Смоленску? Ведь ресурсы для такого рывка были исчерпаны, да и Вальтер Модель, командовавший немецкой обороной на выступе, не был дураком. Немцы могли успеть перегруппироваться, подтянуть резервы, и война на центральном участке фронта продолжилась бы с не меньшей ожесточенностью.

«И все-таки это не отменяет того факта, — думал Ловец, — что Ржевская битва стала не только одной из самых кровавых, но и из самых важных. И кое-что в ней уже изменилось к лучшему: конфигурация самого выступа стала иной. Он „похудел“ в своем основании на десятки километров. Даже если продвижение к Вязьме и не привело пока к решающему перелому, оно, в любом случае, прочно сковало немецкие войска. Вынужденная оборона к югу от Вязьмы уже не давала немцам возможностей эффективно начать операцию „Ганновер“, а их операция „Мюнхен“ и вовсе провалилась. Теперь у немцев было больше потерь на выступе в обороне. Два их армейских корпуса окружены и почти полностью разгромлены. Следовательно, они поменьше войск смогут перебросить на юг. Значит, мои действия не напрасны. Я уже помог Красной Армии добиться успеха, пусть даже и не слишком большого. Но все-таки новая операция „Комета“ по уменьшению вражеского выступа, которой не было в той моей прежней истории, завершилась удачно. И это тоже своего рода важная победа, пусть пока и не на всем Ржевско-Вяземском выступе, а лишь на одном его участке. Но для немцев этот выступ значительно истончился, а Ржевско-Вяземская наступательная операция не завершилась полным провалом, а дала все же какой-то положительный результат».

Он снова взглянул на огонь, и перед его глазами возникли лица бойцов. Он хорошо представлял себе тех, кто прямо сейчас ходил в атаки под Ржевом. Молодые, усталые, обожженные войной, такие же, как и в его отряде. Они шли в атаку, зная, что многие из них не вернутся. Они умирали за каждый окоп, за каждую высоту. Они делали то, что должны были делать, потому что верили в победу и верили в Сталина. И в этом была их трагедия и их величие.

А потом он снова подумал о том, что сейчас, в этой реальности, он тоже идет под Ржев. Он тоже, возможно, будет штурмовать какие-то укрепления, терять боевых товарищей, видеть их смерти и страдания. И он не знал, изменит ли это что-то в истории в лучшую сторону? Сможет ли он сделать то, что не смогли сделать тысячи других? Но он знал одно: он должен попытаться. Он должен сражаться. Он должен выжить. Ради деда, ради бабушки, ради своего маленького отца, ради всех тех, кто верил в него.

«В конце концов, — подумал он, — война — это не только танки и самолеты, не только приказы и стратегии. Это люди. Именно люди приказывают и выполняют приказы, воюют, умирают, надеются и верят в победу. И если я смогу спасти хотя бы еще одного человека, — одного бойца, который мог бы погибнуть, — я сделаю больше, чем если бы просто выиграл сражение. Потому что настоящая победа — это не только захват территории, это еще и спасенные жизни своих».

Он закрыл глаза, чувствуя, как сонливость снова наваливается на него. Где-то вдалеке на полигоне под Можайском слышались подрывы неразорвавшихся немецких снарядов и мин, но здесь, у костра, было тихо и спокойно. Пламя освещало его лицо, и он чувствовал, как тепло разливается по телу, согревая его изнутри.

«Мы победим Германию, это неизбежно, — подумал он. — И не только по той причине, что так уже распорядилась та история, которую я знаю, а потому что за нами правда. И потому что мы сражаемся не за славу и чужие земли, а за жизни своих. И, возможно, на этот раз мы победим