Росомаха. Том 6 - Андрей Третьяков

— Здравствуй, Бродислав, — сказала она, и её голос, обычно детский, игривый, сейчас был серьёзным, почти взрослым. — Ты не боишься?

— Немного, — честно ответил он. — Но не настолько, чтобы отступить.

— Это хорошо, — она кивнула и перевела взгляд на меня. — Дедушка скоро будет. Он в хорошем настроении, потому что ты выполнил все задания, пап. Но он сердится, что ты его зверушкой называешь.

— Это не я, — усмехнулся я. — Это привычка. Старая, вредная.

— Он знает, — она зевнула, сверкнув клыками. — Но всё равно сердится. Ладно, я спать. Разбудите, когда начнётся.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась, — будто растворилась в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах хвои и едва заметное тепло.

Бродислав проводил её взглядом, потом повернулся ко мне.

— Она всегда такая? — спросил он.

— Она растёт, — ответил я. — Меняется. Становится взрослее.

— Похоже на тебя.

Я не успел ответить. Воздух в подвале изменился.

Сначала просто стало тяжелее дышать — будто кто-то невидимый сжал грудь, мешая лёгким расправиться. Потом тишина стала плотной, почти осязаемой, и в этой тишине я слышал не только своё дыхание и дыхание Бродислава, но и то, как потрескивают магические светильники, как где-то далеко, наверху, скрипят половицы под ногами Василия, как ветер гуляет в голых ветвях деревьев за окнами.

А потом из темноты угла, из самой глубокой, непроглядной тьмы, выступил Росс.

Он был в облике зверя. Огромная росомаха, размером с крупного медведя, с шерстью, которая переливалась серебром и тьмой, с глазами, горевшими золотом, с когтями, которые светились в полумраке, будто раскалённый металл. Он двигался бесшумно, плавно, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом, будто бил не по каменному полу, а по самой душе.

Бродислав, обычно несгибаемый, опустил взгляд первым. Но лишь на секунду — потом снова поднял голову и посмотрел прямо в глаза богу, и в его взгляде не было страха, только уважение и твёрдая, холодная решимость.

— Здравствуй, Бродислав, — сказал Росс, и его голос, глубокий, раскатистый, разнёсся по подвалу, заставляя стены вибрировать, будто они были не каменными, а натянутыми струнами. — Я рад, что ты согласился.

— Я не мог отказаться, — ответил он. — Это шанс.

— Шанс, — повторил Росс, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но сначала, — он повернулся ко мне, и его золотые глаза, огромные, немигающие, вонзились в меня, — нужно завершить то, ради чего всё затевалось.

Я кивнул и достал из пространственного кармана свёртки, мешочки, флаконы. Всё то, что я собирал месяцами, рискуя жизнью на изнанке. Клыки, шкуры, яд, камни, травы — десятки ингредиентов, разложенных по списку первого барона, по списку, который Росс дал мне в самом начале, когда я ещё не знал, зачем всё это нужно.

Я клал их на пол перед Россом, и каждый предмет на секунду вспыхивал, будто бог проверял его подлинность, будто проводил невидимой нитью по поверхности, сканируя, оценивая, одобряя. Клыки каменного червя, шкура серебряного скорпиона, яд паучка, макры второго и третьего уровня, травы, собранные в полнолуние на нулевой изнанке, и десятки других, не менее редких, не менее ценных компонентов.

Росс смотрел на разложенные сокровища, и в его золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Он повернулся к Бродиславу.

— Процесс будет простым, — сказал он. — Твои ногти превратятся в когти. Это займёт несколько минут. Боль будет сильной, но не смертельной. Ты готов?

Бродислав кивнул, закатал рукава выше локтя, снял часы, которые носил на левой руке, и положил их на перила лестницы, рядом с курткой.

— Готов, — сказал он.

— Тогда начнём.

Росс подошёл к нему, и я заметил, как напряглись плечи Бродислава, как его руки, обычно такие спокойные, чуть заметно дрогнули. Росс положил лапу ему на плечо, и воздух вокруг них начал искрить, вибрировать, будто сама реальность сжималась в этой точке, будто время замедлялось, останавливалось, замирало.

Бродислав стиснул зубы. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука — только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я увидел, как его ногти, обычные человеческие ногти, начали меняться.

Сначала они потемнели, стали тёмно-серыми, почти чёрными. Потом на их поверхности появились тонкие, едва заметные трещины, будто кто-то невидимый покрывал их сетью паутины, и из этих трещин, медленно, неохотно, начали выходить когти.

Они были не такими, как у меня. Короче, вдвое короче моих, и не такие изогнутые, не такие длинные. Они скорее напоминали крепкие, хищные лезвия, которые не мешали сжимать кулак и не мешали держать оружие, но при этом выглядели смертоносными, опасными, готовыми в любой момент вонзиться во врага.

Бродислав смотрел на свои руки, и я видел, как его глаза расширяются — не от страха, от изумления. Он выпустил когти и убрал их несколько раз, привыкая, и с каждым разом это получалось всё лучше, всё послушнее, хотя первые попытки были резкими, рывками, будто когти не хотели подчиняться, будто они жили своей жизнью, не зависящей от его воли.

Росс убрал лапу, отступил на шаг, и воздух в подвале снова стал обычным, только пахло озоном и чем-то древним, неуловимым, что невозможно было описать словами.

— Дар принят, — сказал он. — Когти будут служить тебе верой и правдой, пока жив тот, кто их носит. Они не сломаются, не затупятся, не предадут. Но помни: они — только оружие. Не больше, не меньше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Ты хорошо потрудился, Андрей, — сказал он. — Я доволен. Но это не конец. Впереди будет больше.

Он исчез так же внезапно, как и появился, — будто его и не было. Только лёгкий сквозняк пробежал по подвалу, заставив магические светильники качнуться на своих креплениях, и запах хвои, смешанный с чем-то горьким, почти неуловимым, остался в воздухе, напоминая о том, что здесь только что присутствовало нечто большее, чем человек.

В подвале снова стало тихо. Бродислав стоял, глядя на свои руки, и на его лице не было ни радости, ни облегчения — только спокойное, сосредоточенное удивление. Он выпустил когти и снова убрал их, потом подошёл к каменной стене, провёл по ней когтями, и камень