Аластриона: Маленький рыцарь - Ден Истен

— Следи за ней! — крикнул вдогонку Блейк и дернул за рукоятку, но лезвие прочно засело в твердом дереве. Кузнец раскачал нож, вытащил и внимательно осмотрел. Самый обычный, совершенно не предназначенный для метания, несбалансированный и не самый острый — чтобы воткнуть такой, надо приложить при замахе изрядную силу, а главное — иметь соответствующий навык.

Блейк отошел на пару шагов и замахнулся. Не вышло — нож, глухо ударившись рукояткой о стену, отлетел под стол. Кузнец в задумчивости почесал под бородой.

Снаружи послышались голоса.

Он вышел из кузницы и увидел жену, разговаривающую с незнакомцем, стоявшим по ту сторону низкой плетеной изгороди. На вид он был старше Блейка — лет сорок или около того. Гладковыбритое лицо, с хитрым прищуром карие глаза, короткие светлые волосы. Из-за левого плеча выглядывал изогнутый гриф лютни.

— Доброго здравия, хозяин! — поприветствовал он приятным бархатистым голосом.

— Кто ты? — недружелюбно спросил Блейк, подходя ближе.

— Меня зовут Грасс, я из Монмута.

— Из Монмута? — удивился кузнец, перегнулся через плетень и с сомнением взглянул на костыль, торчавший из-под закатанной правой штанины. — Далеко. Ты менестрель?

Путник сложил брови скорбным треугольником и вздохнул.

— Можно и так сказать. Могу спеть за миску бобовой похлебки и кружку эля. Две кружки эля.

Блейк отмахнулся в раздражении.

— Не до песен! Сельма, дай ему еды и кружку эля!

— Две, — невинно поправил гость.

Блейк скрипнул зубами от такой наглости и бросил жене:

— Две.

Вернувшись в кузницу, он поднял нож и снова попытался понять, как у маленькой девочки получилось загнать его так глубоко. Пожалуй, из всех странностей, которые он замечал за подрастающей дочерью, эта была самой необъяснимой. А странностей хватало: например, Аластриона очень редко плакала и капризничала, предпочитая выражать эмоции долгим и немигающим взглядом, от которого становилось не по себе. Все детские хвори обходили ее стороной, девочка вообще отличалась завидным здоровьем, и это тоже вызывало много вопросов. А еще она обладала крепкой хваткой: однажды вцепилась в его руку своими крошечными пальчиками и сжала так, что Блейку показалось, будто он в клещи попал.

Размышления прервал громкий смех снаружи. Блейк, напрочь позабывший о госте, выглянул и, к своему неудовольствию, увидел, что тот уже сидит в его дворе. Держа миску с похлебкой на согнутом левом колене, он с аппетитом жевал, умудряясь при этом рассказывать что-то веселое, а стоявшие рядом Сельма и Аластриона хохотали.

Блейк, почувствовав, как вскипает раздражение к бродяге, выкрикнул:

— Что там у вас за веселье?!

Дочь повернулась.

— А Грасса орел в свое гнездо утащил! Вот такой! — выкрикнула она звонким голосом и в восхищении широко расправила руки, давая понять, насколько орел был большим.

— Сказки!

— Не сказки! — твердо возразила дочь и отвернулась.

Гость смел остатки похлебки лепешкой, одарил окрестности смачной отрыжкой, чем вызвал очередной приступ смеха, и с благодарным кивком отдал пустую посуду Сельме.

— Не против, если я спою песнь?

— Против! — торопливо выкрикнул Блейк.

Но его протест остался незамеченным на фоне бурного согласия жены и дочери. Грасс промочил горло долгим глотком эля и взялся за лютню.

— Песнь о смельчаке и море! — торжественно объявил он и провел грязным ногтем по струнам.

Лютня звучала настолько волшебно, что птицы, щебетавшие вразнобой, разом затихли, не в силах соперничать с удивительной красоты мелодией. Да и пел Грасс так хорошо, что даже Блейк заслушался и, будучи начисто лишенным воображения, ясно представил, как шквальный ветер швыряет несчастное судно по высоким волнам, грозя перевернуть, разбить на части и отправить в черную пучину. Обломки мачт падают за борт, трюмы заполняются водой, а обрывки парусов уносятся в небо скорбными чайками. И крики, безумные, полные отчаяния и мольбы. И только один храбрец не растерялся — он берет лютню и начинает петь. Его громкий и сильный голос не могут заглушить ни вой ветра, ни треск корабельной обшивки, ни грохот волн. К обезумевшим от страха людям возвращается самообладание, они начинают рубить уцелевшие мачты и заделывать в трюмах бреши. А потом выглядывает солнце, море успокаивается, а шквальный ветер превращается в легкий свежий бриз. И над этим всем — чудесные звуки лютни.

Песня привлекла внимание соседей — один за другим они стянулись к дому кузнеца и столпились у изгороди. Мужчины хмурились, а женщины всхлипывали и вытирали глаза.

Наконец Грасс завершил игру сильным щипком струны и склонил голову.

— А этот смельчак с лютней — ты?! — ядовито поинтересовался Блейк и сам же ответил. — Конечно, ты!

Грасс развел руками, что наверняка означало: конечно же, я!

Блейк разозлился.

— Какая лживая и глупая песня!

Старый мельник Бранч неодобрительно покачал головой.

— Блейк, тебе обязательно быть таким?

— Каким?! — с вызовом спросил кузнец.

— Таким занудой!

Соседи одобрительно зашумели, а мельник уже обращался к Грассу.

— Куда идешь, путник?

Тот вздохнул и дернул струну — та издала жалобный звук.

— Ищу место, где примут.

Бранч почесал под дырявым чепцом и сказал:

— Мне нужен помощник на мельнице. Почту за честь, если....

Но Грасс красноречиво постучал по костылю.

— Мне тяжелая работа не под силу.

— Не беда, — успокоил мельник. — И легкой хватает. Пойдешь за еду и крышу над головой?

Блейк прищурился в подозрении. Работы на мельнице действительно хватало, но излишне требовательный Бранч давно разогнал всех помощников и теперь все предпочитал делать сам. К тому же мельник отличался прескверным характером и чужаков не любил даже больше, чем сам Блейк, а тут и кров предложил, и еду, и даже имени не спросил. Что так подкупило старого борова? Неужели эта глупая песня?

— Не замечал за тобой раньше такой доброты, Бранч!

Мельник пожал плечами.

— Что-то подсказывает моему сердцу, будто я должен помочь ему. Тебе не понять.

Блейк зло сплюнул и вытянул руку в сторону реки.

— Мельница — там! А теперь пошли все отсюда!

Отмахнувшись от гула соседей, обиженных таким грубым обращением, он зашел в кузницу и захлопнул дверь.

— Добренький Бранч! — выругался он и срезал с катушки кусок тонкого кожаного шнура.

Надо закончить этот треклятый меч! Иначе не видать оплаты!

Совсем некстати вспомнились слова жены о том, что сир Стефан их грабит. Это было чистейшей правдой — сборщики натурального налога приходили два раза в год, летом и в конце осени, и забирали у местных зерно, птицу и скот для желудка благородного лорда, а также шерсть и ткань для нужд его латников. И ладно бы это делали римляне, под чьим влиянием сейчас находилась Британия, — так нет же, свои