Аластриона: Маленький рыцарь - Ден Истен

Блейк обматывал рукоятку шнуром и гадал, сколько жизней отберет этот меч, и сколько уже отобрали те две сотни мечей, что он выковал за эти годы. А может, именно под этот клинок однажды попадет кто-нибудь из его соседей? Или он сам? Или Сельма и дочь? Времена сейчас такие: неспокойные и смутные.

Усилием воли он подавил волнение, закончил обмотку и принялся делать вторую, поверх первой. Медленно наматывая шнур от крестовины к навершию, он прислушался к звукам лютни.

На этот раз бродяга пел про любовь рыцаря из обедневшего рода к жене своего сюзерена. Та осторожно и каждую ночь отвечала взаимностью, но злые языки донесли мужу об измене. Оскорбленный сюзерен вызвал нечестивого вассала на судебный поединок. Бой был жестоким, они сражались весь день с перерывом на обед, затупили много мечей, сломали много копий и замучили много лошадей, но так и не смогли победить друг друга. Тогда оба, изможденные и израненные, обратились к женщине, ради которой бились, и потребовали сделать выбор. Но та, одинаково сильно любившая деньги мужа и страстные объятия любовника, выбрать не могла. Бой продолжился: снова звенели мечи, снова ломались копья, снова сыпались проклятия. Когда солнце окончательно исчезло за холмами, оба отбросили мечи, подняли мятые забрала и задали друг другу и самим себе вопрос: «А зачем мне такая?!». И, не найдя ответа, разошлись, оба прозревшие и непобежденные. Рыцарь уехал в свои обедневшие владения, а сюзерен выгнал неверную из замка и плюнул в спину.

— В пекло любовь! — проворчал Блейк, делая последний виток.

Подобные песни всегда раздражали. Будь его воля, он бы дал каждому местному менестрелю и заморскому трубадуру кузнечный молот и заставил попотеть у наковальни от алой зари до багрового заката, а потом бы глянул, как они перебирают струны кровавыми мозолями и поют дрожащими голосами о любви лордов из высоких замков.

Любить надо молча, без вздохов. Вот он, деревенский кузнец, привык выражать чувства к жене и дочери лишь молчаливой заботой о них. И никаких реверансов.

* * *

Сельма с жалостью смотрела на шестилетнюю дочь. Та месила тесто и даже не пыталась скрыть, насколько ей противно это занятие. Дочь вообще не была расположена к ведению домашнего хозяйства: готовка, шитье, обработка льна и стирка — все это встречалось с одинаково кислым выражением хорошенького лица, тоскливым взглядом и надутыми губами.

— Муки подсыпь — прилипает.

Аластриона со вздохом зачерпнула пригоршню серой муки.

— Куда так много?!

Пальцы разжались, пропуская струйки.

— Столько? — буркнула дочь.

— Столько, — со вздохом подтвердила мать.

И снова надутые губы, снова неумело мнущие тесто руки и осыпающаяся на пол мука.

— Мужу своему так же готовить будешь? — поинтересовалась мать.

Аластриона почесала нос тыльной стороной ладони.

— Пусть он мне готовит.

Сельма улыбнулась.

— А шить?

— Тоже он.

— А стирать?

— Тем более он!

— А чем же ты будешь заниматься?! — с насмешкой спросила мать.

Черные глаза в задумчивости устремились в потолок, затем последовал невозмутимый ответ:

— Я буду рыцарем!

Улыбку матери как рукой сняло.

— Где это видано, чтобы женщина была рыцарем? Кто тебе позволит надеть мужское платье и латы?

Аластриона пожала плечами.

— А кто мне запретит?

Сельма зашептала в ужасе:

— Одумайся, дочь! Ты идешь против своего естества! Рожать и вести хозяйство — вот твой удел! Так было всегда!

Аластриона уперлась кулачками в тесто и пристально взглянула на мать.

— Скажи это Томирис.

— Кто это?

— Была такая царица степных кочевников в Азии. Грасс рассказывал.

— Ты опять бегала к мельнице? — неодобрительно проворчала мать.

Девочка кивнула и продолжила:

— Томирис в пять лет умела ездить верхом, а когда ей было шесть, как мне сейчас, она уже искусно владела мечом и стреляла из лука. А когда выросла, то победила персидского царя Кира, который хотел подчинить вольные степные племена.

— Но здесь не Азия, — тихо возразила мать и беспомощно развела руками.

От удара маленького кулака по столу поднялось облачко мучной пыли. Сельма вздрогнула.

— Какая разница?! Здесь тоже есть враги!

— Какие враги?!

— Рыцари сира Стефана, например, — не раздумывая, ответила девочка.

Сельма испуганно втянула голову в плечи и оглянулась по сторонам, будто в доме мог находиться кто-то еще.

— Замолчи, негодная девчонка! Хочешь, чтобы тебе укоротили твой длинный язык?! Или отрубили голову?!

— Кстати, насчет голов. Томирис взяла голову царя Кира и сказала…

Тут Аластриона подхватила капусту, предназначенную стать начинкой для пирога, покрутила ее перед глазами и торжественно продолжила:

— Ты хотел крови, Царь царей?! Так умойся ею сполна!

Светло-зеленый кочан полетел в ведро, одновременно с плеском воды раздался звук падающего тела. Аластриона взяла полотенце и, пропитав его водой из кувшина, приложила ко лбу пребывающей в обмороке матери. Сельма стащила полотенце и жалобно простонала:

— Уйди! Видеть тебя не могу!

Девочка, повеселев, выхватила из корзины большое краснобокое яблоко и выскочила из дома.

У плетня стояла гнедая кляча Роэль. Она была ленивой и медленной, всегда с неохотой тянула телегу и большую часть времени жевала сено, хлопая пушистыми ресницами. Аластриона протянула яблоко и погладила по мягкому загривку.

— Роэль! Назначаю тебя моей рыцарской лошадью!

Роэль выронила яблоко и протестующе фыркнула, обнажая розовые десны. Девочка нахмурилась.

— Тебе оказана великая честь, а ты тут гривой машешь?! Не сметь!

Она отвязала уздечку, оттолкнулась от плетня и забралась на лошадь. Роэль тоскливо приподняла голову и неуверенно переставила копыта. Ну не было в ней той силы, стати и выносливости, присущих настоящим рыцарским жеребцам! Вот яблочки пожевать, стоя в тени раскидистого каштана, — это она любила, а про то, чтобы нестись куда-то галопом, по пути преодолевая препятствия, да еще с закованным в броню седоком — и речи не могло быть!

К счастью, маленькая шестилетняя хозяйка весила всего ничего, поэтому Роэль, сжевав остатки яблока, медленно вышла за забор и послушно побрела по дороге.

Деревенские, попадавшиеся на пути, смотрели с усмешкой — уж больно горделиво сидела на лошади дочь кузнеца. Семилетний Олаф оскалился и высунул язык, сизый от ягод. Страшный как гиена, с клочками волос на узкой голове, он и характер имел мерзкий. И голос такой же: лающий, с визгливыми нотками.

— Аластриона, ты опять к мельнице?!

Девочка бросила на него холодный взгляд.

— Какое тебе дело, куда держит путь рыцарь?

Олаф развеселился.

— Ты не рыцарь, а просто девчонка! У тебя даже меча нет! И лошадь — старая кляча!

Он схватил ветку и хлестнул лошадь. Кобыла от испуга заржала и встала на дыбы, сбрасывая маленькую наездницу в пыль. Аластриона быстро откатилась в сторону, чтобы не попасть под копыта. Ржание