Виконт де Ривен - whale

На следующий день я пришел в себя уже в совершенно другом состоянии. Не сказать, что выздоровел, но явно пошел на поправку.

Тогда-то я и узнал, что за мной ухаживала местная девушка по имени Инес, которую когда-то моя сердобольная матушка взяла в дом в качестве прислуги.

Там вообще была какая-то довольно мутная история. То ли девушку собирались продать в рабство, то ли уже почти продали. В общем, вместо рабского ошейника и работы на плантациях она оказалась в семье аристократов, где к ней относились в высшей степени хорошо.

Разумеется, в высшей степени хорошо это по местным меркам. Лично по моим представлениям, если на человека не орать, не оскорблять его и не пороть плетьми, этого все-таки недостаточно, чтобы считать отношение хорошим. Но это по моим меркам.

По меркам же «цивилизованного» Мейнленда тот факт, что к девушке-аборигенке в нашей семье относились не как к домашнему животному, уже считался верхом гуманизма. Я бы даже сказал — находился на грани приличий. А то, что мой отец, граф де Ривен, еще и платил ей жалование, вообще приходилось скрывать.

Впрочем, чего еще ожидать от столичного аристократа. Они там, в своей столице, все немного прибабахнутые.

На самом деле девушку звали вовсе не Инес. Ее настоящее имя ни матушка, ни отец так и не смогли научиться выговаривать. Поэтому, недолго думая, они просто назвали ее Инес.

Так вот, придя в себя тем утром и увидев Инес, я поинтересовался, что за мужик отпаивал меня накануне вечером.

На это Инес, старательно отводя глаза, заявила, что никакого пожилого аборигена здесь не было и что, скорее всего, мне все это просто приснилось.

Приснилось, как же. Еще бы ты так не смущалась, рассказывая об этом. А кружка на тумбочке, вероятно, тоже прямо из моего сна материализовалась.

Впрочем, давить на девушку я не стал. Она ведь явно притащила сюда какого-то деревенского знахаря, который пытался лечить меня местными варварскими методами. Проявила заботу, хотя совершенно не была обязана этого делать. И, кстати говоря, серьезно рисковала.

Узнай о ее выходке местный священник, отец Ансельмо, неизвестно, какое наказание последовало бы. Боюсь рабство в этом случае стало бы не самым страшным наказанием. Еще бы. Деревенский колдун воздействовал своей темной магией на цивилизованного белого человека.

В общем, сердиться на Инес за этого колдуна я не стал. Да и на самого колдуна, если уж на то пошло, тоже. Не отравил — и на том спасибо.

Вот только именно этого самого колдуна сейчас подвергали какому-то явно нехорошему ритуалу. И как мне поступить в такой ситуации, я совершенно не представлял.

Между тем события на поляне начали приобретать совершенно угрожающий характер. Мужик с кинжалом явно не собирался ограничиваться рисованием знаков на груди знахаря. По-моему, он собирался его убить. Просто перерезать горло.

В колдовство я не верил, поэтому темный магический ритуал — а это был именно он — я бы еще как-нибудь стерпел. Но позволить просто зарезать хорошего человека, который к тому же, пусть и довольно бестолково, но пытался мне помочь, я никак не мог.

Пора было вмешиваться.

Я прицелился в урода, который держал знахаря за правую руку. Просто потому, что он стоял для меня максимально удобно. Чуть задержал дыхание и на выдохе нажал на спуск.

Не помню, говорил я уже или нет, но стрелял я вполне прилично. Не так хорошо, как фехтовал, но вполне прилично. В конце концов мой батюшка, граф де Ривен, считался первой шпагой Меровиля, а не первым стрелком королевства.

В общем, пуля угодила аборигену точно в середину груди. Его отбросило назад, и тело рухнуло в нескольких шагах от места событий.

Старший из аборигенов обернулся на выстрел, а вот знахарь не растерялся и немедленно предпринял ряд энергичных мер по собственному освобождению. И надо сказать, вполне преуспел. Освободившись, он тут же осуществил стратегический маневр отступления. Проще говоря, попытался удрать в мою сторону. Двое оставшихся аборигенов бросились следом.

Знахарь бежал довольно шустро, но один из преследователей бросился ему в ноги и сумел завалить на землю. Старший уже замахнулся своим окровавленным кинжалом, явно собираясь завершить начатое, но в пылу происходящего совершенно забыл обо мне. И это было серьезной ошибкой.

Я рассудил, что раз уж решил ввязаться в драку, то теперь надо идти до конца, и бросился навстречу той куче-мала, которую образовали неловко барахтающиеся на земле противники.

Абориген с кинжалом заметил мой маневр и попытался было напугать меня своим оружием.

«Разве ж это у тебя нож?» — вдруг мелькнула у меня в голове фраза из старого фильма. — «Вот это нож».

Я усмехнулся, выхватывая из ножен свой тесак.

Мне почему-то казалось, что, оценив размеры моего оружия, этот громила предпочтет благоразумно отступить. Но не тут-то было. Он явно решил героически погибнуть, но перед этим все-таки зарезать знахаря. Странное, я бы сказал, решение.

Естественно, я успел раньше. С чем с чем, а с ловкостью и скоростью у меня все было в полном порядке. Пятнадцатилетний подросток сам по себе обычно двигается быстрее и ловчее взрослого мужчины. Если, конечно, это нормальный подвижный подросток. А если его с раннего детства обучали воинскому делу, то и подавно. Физической силы мне, если честно, пока еще не хватало, зато со всем остальным проблем не наблюдалось. В общем, я просто срубил противнику руку вместе с кинжалом.

Реакция моего противника поразила меня до глубины души. В моем представлении человек, которому только что отрубили руку, должен как минимум заорать от боли и временно потерять интерес к происходящему. Но не тут-то было.

На потерю руки абориген отреагировал совершенно равнодушно. Куда больше его расстроила потеря кинжала. Он бросился к собственной отрубленной конечности, пытаясь левой рукой выдернуть оружие из судорожно сжатых пальцев отрубленной руки.

Пока я таращился на эту шокирующую сцену, знахарь, не останавливаясь, что-то кричал мне на своем языке. Видимо, пытался донести до меня нечто важное.

Но мне было не до него. Потому что дальше началась уже совсем какая-то чертовщина.

Абориген, которого я только что застрелил, как ни в чем не бывало поднялся на ноги и направился ко мне, совершенно не обращая внимания на зияющую рану в груди.

Но ведь такого не бывает. Ладно бы я промахнулся. Но вот же она — рана. Никуда не делась. Только крови почему-то нет.

Я перевел взгляд на безрукого и