Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Есть.

— Второе. Когда Рузский войдет сюда, вы с двумя казаками останетесь за дверью. Как только услышите мой приказ — войдете и возьмете его. Сразу, жестко, без чинов. Если дернется к кобуре — ломайте руки, но берите живым. Адъютанта вязать в тамбуре тихо, чтобы не пискнул.

— Государь! — прошептал Воейков, и в глазах его зажегся отчаянный, азартный огонь. — Арестовать командующего фронтом⁈ В его собственном штабе⁈ Это… это грандиозный скандал! Алексеев в Ставке…

— Алексеев — следующий, — голос царя был ровным, как лед на Неве." До утра Ставка должна ослепнуть и оглохнуть. Но сначала мы возьмем Псковский телеграф и штаб фронта. Своими силами, сотней конвоя. По праву внезапности. У нас есть ровно три часа до рассвета, пока эта штабная сволочь уверена, что я сижу здесь и плачу в подушку."

Николай подошел к окну, чуть отодвинул штору. Снаружи, в свете тусклых станционных фонарей, кружилась метель. Снег засыпал рельсы, крыши теплушек, серые шинели часовых.

Великая, неповоротливая, истекающая кровью империя висела над пропастью, подталкиваемая в спину жадными идиотами и трусливыми генералами. Они думали, что все уже решено. Они думали, что игра сыграна.

Император отпустил штору, повернулся к своим ошарашенным приближенным и взял со стола «Браунинг», сунув его в карман тужурки. Он сам все скажет казакам. Ему есть что им сказать…

Глава 2

Глава 2. Сталь под черкеской

Тамбур вагона-салона встретил холодом, запахом угольной гари и тяжелым, звериным духом мокрой овчины.

После удушливого тепла императорского кабинета, пропахшего ладаном, валерьянкой и обреченностью, этот ледяной сквозняк действовал как пощечина. Отрезвляюще. Так пахнет настоящая война: железом, грязью и потом немытых мужских тел, запертых в железной коробке на запасных путях чужой станции.

Николай плотнее запахнул тужурку и шагнул через высокий порог в соседний, служебный вагон. Его шаги заглушались гудением ветра за стенами поезда и далеким, нервным пыхтением паровоза, державшего пары.

В узком коридоре, при свете тусклых масляных фонарей, теснились люди.

Собственный Его Императорского Величества Конвой. Элита из элит. Кубанцы и терцы, отобранные по станицам не за красивую стать, а за дедовскую, впитанную с материнским молоком способность убивать быстро, молча и без сомнений. В Петербурге их привыкли видеть декорациями к дворцовым приемам — в алых черкесках, в серебряных газырях, сияющих под люстрами Зимнего. Здесь, в псковском тупике, декораций не было. На казаках были помятые, засаленные повседневные чекмени, папахи сбиты набок, а руки с въевшейся в пальцы оружейной смазкой привычно покоились на рукоятях кинжалов и карабинов.

При появлении царя в коридоре разом, как по команде, выросла стена из широких спин и плеч. В воздухе звякнула сталь — это казаки вскочили, вытягиваясь во фрунт. На лицах — смесь вековой уставной преданности, усталости и плохо скрытой тревоги. Они чувствовали, как вокруг поезда сжимается кольцо. Псковский гарнизон, чужой и враждебный, уже третьи сутки косился на «императорских прихвостней» тяжелыми, волчьими взглядами.

— Сотник Кулебякин. Урядник Журба. За мной в купе, — бросил Николай коротко, не отвечая на приветствие.

Он не стал ждать, пока офицер отдаст рапорт. Времени на расшаркивания не оставалось. Он вошел в первое же свободное купе для охраны, сдвинул сапогом с лавки чей-то вещевой мешок и сел, указав взглядом на место напротив:

— Садитесь. И закройте дверь.

Кулебякин, высокий, сухощавый кубанец с глубоким шрамом через левую щеку — память о рубке в Карпатах, — растерянно переглянулся с седоусым, похожим на старого коршуна урядником Журбой. В присутствии государя сидеть не полагалось. Но в голосе царя звучала такая чугунная, первобытная сила, что оба воина, не сговариваясь, опустились на жесткую полку.

Николай смотрел на них не как помазанник Божий на верных подданных. Так смотрит командир штурмовой группы на своих бойцов за десять минут до того, как они пойдут резать проволоку под пулеметным огнем. Он оценивал их износ, их психологический ресурс, их готовность лить чужую и свою кровь.

— Сотник, что говорят ваши люди? — спросил царь в лоб, глядя прямо в черные, колючие глаза Кулебякина. — Без уставной чепухи. Что говорят в сотне?

Кулебякин сглотнул. Шрам на его щеке налился багровым.

— Тревожатся казаки, Ваше Императорское Величество… — глухо, с заметным кубанским акцентом произнес он. — Телеграф молчит. Со станции местных к нам не пускают, а наших на платформу не выпускают пехотинцы Рузского. Говорят… говорят, в Питере бунт. Что запасные полки офицеров на штыки подняли, а Дума власть к рукам прибрала.

— Не лгут. Подняли, — ровно произнес Николай.

Урядник Журба шумно выдохнул в усы, рука старика судорожно сжалась на серебряном головке кинжала.

— В Петрограде сейчас убивают полицию, громят арсеналы и насилуют женщин, — продолжал царь тем же жутким, будничным тоном, от которого у обстрелянных фронтовиков мороз пошел по коже. — Комендант города сдался. Временный комитет Думы уже делит министерские портфели. А здесь, во Пскове, командующий фронтом генерал Рузский и начальник штаба Данилов в сговоре с мятежниками.

В купе повисла тишина, тяжелая, как пороховой дым. Кулебякин подался вперед, его ноздри раздулись:

— Измена, Государь⁈

— Измена, — утвердительно кивнул Николай. — Тотальная. Они загнали наш поезд сюда, в тупик, чтобы отрезать от армии и от Царского Села. Через двадцать минут Рузский войдет в мой вагон. Он принесет мне бумагу об отречении от престола. Они хотят, чтобы я отдал им Россию.

Кулебякин вскочил, забыв про субординацию. Его ладонь с хрустом сжала рукоять шашки:

— Да я его, суку штабную, прямо на подножке… пополам распластаю! Ваше Величество, только слово скажи! Мы сотней весь этот псковский штаб в капусту порубим!

Николай поднял руку, останавливая порыв офицера. В этом жесте не было мягкости — только холодный расчет.

— Сесть, сотник. Мне не нужна истерика. Мне нужны солдаты, которые понимают, что стоят на краю могилы.

Кулебякин медленно опустился на лавку, тяжело дыша.

— Вы думаете, это политика? — царь усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что старый Журба невольно перекрестился. — Вы думаете, если я подпишу эту бумагу, вас просто распустят по станицам? Нет. Вы — Собственный Его Величества Конвой. В глазах той пьяной сволочи, что сейчас жжет Петроград, вы — цепные псы режима. Царские опричники.

Николай подался вперед, оказавшись лицом к лицу с сотником. Его глаза сверлили кубанца:

— Если я паду, вас не будут