Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

брать в плен, Кулебякин. Вас будут вешать на фонарях. Своих баб и детей на Кубани вы больше не увидите, потому что вслед за вами они придут в станицы. Они придут забирать вашу землю, ваши кони и ваши жизни. Пощады не будет никому. Ни офицерам, ни нижним чинам. Время сантиментов закончилось вчера ночью. Сейчас стоит вопрос просто: или мы пустим им кровь, или они сожрут нас и всю Россию.

Старый Журба поднял голову. В глазах казака, повидавшего турецкую и японскую кампании, не было страха. Там зажглась холодная, угрюмая злоба человека, у которого пытаются отнять родной курень.

— Что прикажешь делать, государь? — просто спросил урядник.

— Мне нужна ваша клятва. Но не та, которую вы давали на Евангелии в церкви, — Николай понизил голос до шепота, режущего, как бритва. — Мне нужна клятва, что вы исполните любой мой приказ. Без оглядки на уставы, на генеральские погоны и на законы мирного времени. Если я прикажу стрелять в командующего фронтом — вы будете стрелять. Если прикажу вешать полковников — вы будете вешать. Ваша рука не должна дрогнуть. Дрогнет — мы все мертвецы.

Кулебякин посмотрел на Журбу. Старик едва заметно кивнул. Тогда сотник встал на одно колено прямо в грязный натоптанный снег, принесенный на сапогах с платформы, и прижал правую руку к левому газырю, к самому сердцу.

— Мы казаки, Государь. Мы кроме Бога и Царя над собой никого не знаем. А генералов… — Кулебякин оскалился, показав крепкие белые зубы. — Если генералы продали веру и присягу, так какая им цена? Обозначь цель, Ваше Величество. Сотня сделает. Ни один не дрогнет. Я за каждого своего пластуна головой ручаюсь.

— Хорошо. Встань, — Николай поднялся вместе с ним. Пружина сжалась до предела. Пришло время ее отпускать. — Слушать боевую задачу.

Царь говорил четко, рублеными фразами, без малейших заминок. В его голове план зачистки Пскова был уже разложен по секундам:

— Журба. Берешь шестерых самых здоровых ребят. Дубины, кинжалы, револьверы. Огнестрельное оружие применять только в крайнем случае — лишний шум на станции нам пока не нужен. Как только Рузский с адъютантом войдут в салон-вагон, вы блокируете площадку и тамбур. Адъютанта — брать тихо. Скрутить, кляп в зубы, связать телефонным проводом и бросить в багажное отделение. Убьете при сопротивлении — туда ему и дорога.

— Сделаем, в лучшем виде уложим, — кивнул старик, расправляя плечи.

— Сотник Кулебякин. Ты с десятком бойцов ждешь в соседнем с моим кабинетом купе. Дверь приоткрыта. Когда я скажу громко: «Генерал, вы арестованы», — врываетесь. Рузского брать жестко. Если потянется к оружию — ломать руки. Он мне нужен живым для допроса, но если попробует бежать — стрелять по ногам.

— Понял, Ваше Императорское Величество.

— Остальной сотне — боевая готовность номер один. Выдать всем боевые патроны, пулеметы «Максим» в тамбурах расчехлить и поставить на взвод. Но из вагонов не высовываться, пока я не дам сигнал. Пусть пехота Рузского на платформе думает, что мы спим. Когда мы возьмем командующего, нам придется брать штаб фронта и телеграф. Вот тогда поработаем шашками.

Николай посмотрел на свои наручные часы. До прибытия предателя оставалось меньше десяти минут.

— Вопросы есть?

— Никак нет, Государь! — выдохнул Кулебякин. Его глаза теперь горели фанатичным огнем. Прежний Царь-страстотерпец, вечно колеблющийся и мягкий, умер. Перед казаками стоял вождь, хозяин, готовый рвать зубами глотку за свою империю. И ради такого вождя стоило идти в ад.

— Тогда с Богом, господа офицеры. Занимать позиции.

Николай развернулся и пошел обратно по холодному коридору к своему вагону. Его рука в кармане тужурки снова легла на ребристую рукоять «Браунинга».

В истории, которую он помнил, Николай II долго молился в эту ночь, плакал и писал в дневнике о кругом измене, трусости и обмане.

В этой истории все будет иначе. Измена будет смыта кровью изменников. И первый счет будет предъявлен через несколько минут, на полированном столе императорского поезда.

Глава 3

Глава 3. Капкан для Рузского

Генерал-адъютант, командующий войсками Северного фронта Николай Владимирович Рузский шел по заснеженному перрону псковского вокзала с той особенной, тяжелой уверенностью, с какой идет врач к постели безнадежно больного, чтобы сообщить родственникам неизбежное.

Ночь дышала сырым, пронизывающим ветром с Великой. Снег, мелкий и колючий, сек по лицу, оседал на каракулевом воротнике шинели, серебрил погоны с вензелями. Но Рузский не замечал холода. Внутри него горел сухой, лихорадочный огонь человека, который прямо сейчас, своими руками, поворачивает колесо истории.

В портфеле из черной английской кожи, который бережно нес за ним адъютант, лежал приговор. Депеши от председателя Государственной думы Родзянко, телеграммы от начальника штаба Верховного, генерала Алексеева из Могилева, и главное — проект манифеста об отречении. Все было решено. Ставка, фронты, столица, либералы в Думе — все сошлись в одном: Николай Романов должен уйти. Слишком слаб. Слишком упрям. Слишком токсичен для новой, «демократической» войны до победного конца, которую генералитет надеялся вести в обнимку с Антантой.

Рузский поморщился, поправляя пенсне в золотой оправе. У него ломило суставы — застарелый ревматизм, вечное проклятие штабных сидельцев, — но сегодня эта боль казалась сладкой. Сколько лет он гнул спину перед этим августейшим мистиком, выслушивал его нелепые советы по тактике, терпел вмешательство императрицы и этого сибирского мужика Распутина! Хватит. Ловушка захлопнулась. Поезд загнан в тупик. Ни один батальон, ни один эшелон не двинется из Пскова без его, Рузского, приказа. Сегодня в ночь он станет спасителем Отечества. Как Cromwell. Как Бонапарт в Восемнадцатое брюмера.

У тамбура царского салон-вагона стояли часовые. Конвойцы. В тусклом свете станционных керосинок их красные черкески казались черными, как запекшаяся кровь.

Рузский привычно вскинул руку к козырьку, ожидая уставного «здравствуй желаем, ваше высокопревосходительство!». Но казаки молчали. Их лица, заросшие щетиной, оставались неподвижными, как высеченные из камня статуи на кладбище. Только глаза — темные, немигающие — проводили генерала от сапог до папахи.

«Хамы, — брезгливо подумал Рузский, ступая на подножку. — Ничего, завтра этот шутовской конвой расформируют, а вас отправят в окопы под Двинск, гнить в болотах».

— Ждите здесь, ротмистр, — бросил он своему адъютанту, молодому человеку с бледным, нервным лицом, и шагнул в тепло вагона.

В коридоре пахло оружейным маслом и крепким табаком. Генерал Воейков, комендант поезда, встретил его у дверей кабинета. На лице свитского генерала не было привычной надменности — Воейков казался уменьшившимся