Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Его Величество ждет? — сухо спросил Рузский, снимая шинель и швыряя ее на руки денщику. Он остался в парадном кителе с лентой ордена Святого Георгия.

— Ждет, Николай Владимирович… — глухо ответил Воейков. — Прошу вас. Только…

— Что «только»? — генерал пренебрежительно скривил тонкие губы.

— Государь сегодня не в духе.

Рузский усмехнулся. Еще бы ему быть в духе, когда империя рушится, как карточный домик! Он бесцеремонно отстранил коменданта рукой, распахнул тяжелую полированную дверь и шагнул в кабинет.

В салоне царил полумрак. Зеленый абажур настольной лампы выхватывал из темноты сукно стола, серебряный портсигар, стопку телеграфных лент и две руки, спокойно лежавшие на бумагах. Руки не дрожали.

Николай II сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на вошедшего генерала. На царе была простая походная тужурка без орденов, лишь с скромными полковничьими погонами. В комнате не пахло ладаном или валерьянкой. Здесь пахло хорошим табаком и каким-то звериным, ледяным спокойствием.

— Ваше Императорское Величество, — Рузский склонил голову в сухой, протокольной поклоне. Именно так, без лишнего подобострастия. По-деловому. — Я прибыл по вашему приказанию, хотя обстановка на фронте и в столице требует моего непрерывного присутствия в штабе.

Николай молчал. Он смотрел на командующего Северным фронтом так, словно перед ним стоял не заслуженный генерал от инфантерии, а провинившийся юнкер, пойманный на краже серебряных ложек из столовой. Этот взгляд — тяжелый, лишенный привычной, раздражающей Рузского мягкости и застенчивости — заставил генерала внутренне подобраться.

— Садитесь, Николай Владимирович, — наконец произнес царь. Голос звучал ровно, глухо, без единой вопросительной интонации. Приказ, а не приглашение.

Рузский присел на край стула по другую сторону стола. Он положил на сукно свой кожаный портфель, щелкнул замком.

— Государь, время дорого, — начал он, форсируя голос, чтобы скрыть внезапно возникшую неловкость. — Я обязан доложить вам всю правду, какой бы горькой она ни была. Петроград полностью в руках мятежников. Волынский, Павловский, Литовский полки перешли на сторону революции. Зданием Государственной думы объявлена новая власть. Ваше Царскосельское имение отрезано.

Рузский вытащил пачку депеш, придвинул их по столу к царю.

— Я имел длительный телеграфный разговор с председателем Государственной думы Михаилом Владимировичем Родзянко, — генерал говорил все увереннее, его голос обретал привычные, командные нотки начальника, отчитывающего нерадивого подчиненного. — Он утверждает, что ненависть к династии достигла предела. Отправка войск с фронта для подавления мятежа невозможна — эшелоны будут остановлены рабочими и солдатами на станциях. Единственный способ спасти страну от анархии, сохранить армию для борьбы с внешним врагом и предотвратить гражданскую войну…

Рузский сделал драматическую паузу, глядя в лицо царю через стекла пенсне.

— … Единственный способ — это ваше немедленное отречение от престола. В пользу наследника цесаревича Алексея Николаевича при регентстве вашего брата, великого князя Михаила Александровича. Генерал Алексеев из Ставки полностью согласен с этим выводом. Командующие фронтами — Брусилов, Эверт, Сахаров — разделяют наше мнение. Вы одиноки, Государь. Армия больше не с вами.

Николай не притронулся к бумагам. Он даже не опустил на них взгляд. Он продолжал смотреть в глаза Рузскому, и в глубине этих серых царских глаз генерал вдруг увидел не слезы, не отчаяние и не покорность судьбе.

Там была насмешка. Холодная, безжалостная, злая насмешка.

— Вы закончили, генерал? — тихо спросил Николай.

— Я… да, Государь. Вот проект манифеста. Его составили в штабе фронта на основании депеш из Петрограда и Могилева. Вам нужно лишь поставить подпись.

— Хороший сценарий, — медленно произнес Николай, подаваясь вперед. Зеленый свет лампы снизу подсветил его лицо, выделив резкие тени у скул. — Очень складный. Дума бунтует в тылу, Алексеев парализует Ставку, а вы, мой верный командующий фронтом, заманиваете мой поезд в Псков, блокируете пути на Царское Село и приходите ночу с бумажкой, требуя отдать вам империю.

Рузский дернулся, на его щеках проступили красные пятна гнева.

— Это не заговор, Ваше Величество! Это глас народа и армии! Я действую исключительно из патриотических чувств…

— Патриотических? — Николай коротко, лающим звуком рассмеялся. Это был не царский смех. Так смеется наемник в таверне, слушая байки шулера. — Николай Владимирович, не держите меня за идиота. Приберегите эту возвышенную чушь для газеты «Русские ведомости» и для митингов в Таврическом дворце.

Генерал от инфантерии застыл с открытым ртом. Слово «идиот» из уст всегда безукоризненно вежливого, даже деликатного Николая Александровича прозвучало как удар хлыстом.

— Вы продали присягу, Рузский, — будничным, деловым тоном продолжил человек, сидевший напротив. — Вы продали ее за обещание тихого места в новом кабинете министров. За похлопывание по плечу от Гучкова и Милюкова. Вы думаете, что свалив меня, вы станете хозяевами России? Вы, старые штабные псы, которые за три года войны не смогли организовать нормальное снабжение фронта?

— Государь! Я не позволю!.. — Рузский вскочил, забыв об этикете. Его руки дрожали, суставы побелели от напряжения. — Оскорблять меня… в такой момент! Когда в моих руках находится ваша судьба и судьба вашей семьи! Гарнизон Пскова подчиняется мне! На платформе стоит моя пехота! Стоит мне только выйти из этого вагона и сказать одно слово…

— Вы никуда не выйдете из этого вагона, Николай Владимирович, — мягко перебил его царь.

Он не встал. Он даже не повысил голоса. Но от этого спокойного утверждения по спине генерала пробежал ледяной сквозняк, более холодный, чем ветер на псковском перроне.

— Вы с ума сошли, — прошептал Рузский, пятясь к двери. Его надменность мгновенно испарилась, уступив место животному, нутряному страху. Прежний Николай никогда бы так не посмотрел. Этот человек в тужурке был чужим. Опасным. Бешенным. — Я… я командующий фронтом! Алексеев знает, что я здесь! Если я не вернусь в штаб через час, телеграф разнесет весть о вашем аресте по всей России!

Николай медленно поднялся. В его руке, вынырнувшей из-под стола, вороненой сталью блеснул тяжелый, угловатый «Браунинг». Дуло смотрело точно в переносицу генерала.

— Вы ошиблись в расчетах, генерал, — сказал царь. Его палец лег на спуск. — Вы думали, что пришли к жертве. А вы пришли в тир.

— Что вы делаете⁈ — взвизгнул Рузский, теряя остатки генеральского достоинства. Его рука дернулась к кобуре на поясе, но пальцы, скованные ревматизмом и страхом, запутались в клапане.

— Ничего личного, Николай Владимирович. Просто ликвидация измены.

Николай чуть повернул голову к приоткрытой двери в