Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Боль в левой ноге напомнила о себе — тупая, тягучая, от ступни до колена, которая появлялась всегда к вечеру, если он сидел слишком долго. Романов откинулся на спинку кресла, вытянул ногу, и сустав хрустнул — с сухим звуком, похожим на треск ломаемой ветки. Мышцы икры напряглись, потом отпустили, и по позвоночнику пробежала волна тепла — кровь снова заструилась по затекшей ноге.

Рука опустилась к колену, нащупала под тканью штанины старый шрам — неровный, бугристый, с затвердевшими краями. Кавказ, 2003-й. Тогда он ещё бегал, не хромал, и пуля, которая прошла через икру, оставила только память о боли, а не хромоту. Хромота пришла позже — от переохлаждения в окопе, от долгих часов в мокрых сапогах, когда ноги гнили, а врачи разводили руками.

Горин снова застучал по клавишам — теперь медленнее, с паузами. Романов поднял голову, посмотрел на матовое стекло. Силуэт молодого сотрудника покачивался, наклонялся к экрану — видимо, читал что-то с телефона.

Стаканчик с остывшим кофе стоял на краю стола. Романов взял его — пластик был тёплым, но на ощупь казался холодным из-за разницы с температурой воздуха в комнате. Поднёс к носу — запах кислого жира, растворимого порошка и пластмассы. Не стал пить. Поставил обратно так, что капнуло на форму 12-Г — тёмное пятно растеклось по графе «расход», въелось в волокна, расползаясь неровным овалом.

Романов смотрел на пятно. Потом перевёл взгляд на окно. Небо за стеклом было серым, но чистым — ни одной точки, ни одного силуэта, только пустая муть, в которой терялись облака. Пыль осела на стекле, и через неё свет пробивался мутным, молочным фильтром.

Встал. Кресло скрипнуло громко, как выстрел в тишине. Ноги затекли, и первые шаги были тяжелыми — с пятки на носок, но контроль над каждым движением: мышцы напрягались, гася звук, и подошвы почти не шаркали по линолеуму. Подошёл к окну, толкнул створку — рама поддалась с противным скрипом, и в кабинет хлынул воздух. Жаркий, плотный, пахнущий бензином и нагретым асфальтом.

С улицы доносились звуки: редкий гул машин, хлопанье дверей, отдалённый голос женщины, зовущей ребёнка. Мирная жизнь текла внизу, и Романов смотрел на неё сверху, как на старую чёрно-белую фотографию — всё казалось плоским, нереальным, будто он давно отвык от этой картинки.

Запах платановой листвы — сладковатый, с горчинкой — смешивался с выхлопными газами. Романов вдохнул полной грудью, и в лёгкие вошло лето, пыль и тепло. Задержал дыхание на три секунды, потом выдохнул. Грудная клетка сжалась, отпустила.

Вернулся к столу. Собрал бумаги в стопку — форму 12-Г с пятном, акт приёмки, личное дело. Выровнял края, постучал корешком по столешнице — глухой звук, как по дереву. Положил папку в ящик, закрыл на ключ, который висел на связке с двумя другими — ключ щёлкнул, замочная скважина приняла его с лёгким сопротивлением.

Взял телефон, нажал кнопку блокировки — экран погас. Корпус всё ещё был тёплым от тела. Сунул в карман, чувствуя, как ткань натягивается на левом боку.

Вышел из кабинета, не оборачиваясь. Шаги по коридору — мягкие, бесшумные, с пятки на носок. Горин поднял голову, когда Романов проходил мимо, открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал — только кивнул. Романов кивнул в ответ, не замедляя шага.

Запах хлорки ударил в нос у лестницы — уборщица прошлась с ведром, и мокрый линолеум блестел под тусклым светом ламп. Романов обошёл лужу, прижавшись к стене, и стена была холодной, с шершавой краской, которая шелушилась под пальцами. Ступени железной лестницы звенели под подошвами, и этот звон отражался от бетонных стен, умножаясь в эхе.

Спускался медленно, считая ступени. Восемь пролётов — по двенадцать ступеней в каждом. На второй площадке задержался, опершись на перила, и перила были горячими от солнца, которое накаляло металл через жалюзи. Пот на лбу высох, но на спине осталось мокрое пятно, и рубашка прилипала к позвоночнику.

На выходе — железная дверь с доводчиком, который шипел при открытии. Романов толкнул её ладонью, и дверь выпустила его на улицу, в жару, в свет, в запах асфальта и платанов.

Небо над головой было чистым. Никаких дронов, никаких точек. Только серое марево, разлитое до самого горизонта, и солнце, которое слепило, заставляя щуриться. Романов постоял секунду, задрав голову, и шея напряглась, позвонки хрустнули. Потом опустил взгляд, сунул руки в карманы брюк, и пошёл к остановке.

Дорога заняла двадцать минут. Автобус был старым, с дребезжащими стёклами, пахнущим бензином и ворванью. Романов стоял, держась за поручень — металл был горячим, с выщерблинами от колец и браслетов. Автобус качало на ямах, и боль в левой ноге отзывалась в колене тупой волной. Смотрел в окно — мимо проплывали дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как двадцать лет назад.

Квартира пахла пылью и остывшим воздухом. Окна выходили во двор, и солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в оранжевый цвет. Романов снял рубашку, повесил на спинку стула — ткань была влажной, с тёмными пятнами пота. Остался в майке, чувствуя, как холодок пробегает по спине, когда влажная ткань прикасается к коже.

На кухне заварил чай. Чайник щёлкнул, отключаясь, и пар поднялся над носиком, пахнущий железом и накипью. Заварил в кружке старую заварку — тёмную, горькую, почти чёрную. Поднёс к губам, обжёг язык, поставил обратно. Запах мокрой заварки смешивался с запахом газовой плиты, которой пользовались редко.

Достал из холодильника банку тушёнки, хлеб, нарезал ломтями. Ел прямо над раковиной, глядя на свои руки — пальцы с въевшейся грязью под ногтями, с мозолями на фалангах, с сухими трещинами на костяшках. Хлеб пах свежим, но на вкус был пресным. Тушёнка — холодной, с застывшим жиром, который лип к нёбу и оставлял во рту сальный привкус.

После еды — душ. Вода была едва тёплой, но смывала пот и пыль, стекая по телу бурыми ручьями. Романов стоял под струёй, прикрыв глаза, и слышал только шум воды и собственное дыхание. Запах мыла (дешёвое, хозяйственное) перебивал запах пота, но не до конца — через полчаса, когда он вытирался, кожа пахла всё тем же траншейным амбре, въевшимся в поры за двадцать лет.

Сел на край кровати. Матрас был старым, с просевшей серединой, и тело проваливалось в него, принимая форму лежания. Романов вытянул больную ногу, помассировал икру пальцами,