Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Второй дрон. Третий. Четвёртый. Взрывы следовали один за другим, и каждый из них был ударом, который проходил сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который становился громче, плотнее, тяжелее, как будто он заполнял всё пространство, как будто он становился единственной реальностью, которая осталась в этом мире. Глина взлетала вверх, и комья грязи падали на тело, на лицо, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы, и запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой земли и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, которую не смыть.

Темнота. Звон. Пустота. Романов лежал на глине, и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого разрушенного ландшафта, который уже не отличался от окружающей пустоты. Пальцы нащупали глину, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Рука нащупала грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Но дроны продолжали лететь. Их гул не стихал, а становился громче, плотнее, тяжелее, как будто они знали, что он ещё жив, как будто они чувствовали его тепло, как будто они видели его контур, который был записан в их памяти, и они летели на него, чтобы закончить то, что начали. Романов поднял голову, и его глаза увидели их — множество точек, которые росли, приближались, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Я не боюсь. Я уже не боюсь. Я — часть земли». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их. Он не боялся. Это было не открытие, а констатация факта, как запись в отчёте, которую он сам себе зачитывал, не испытывая ни гордости, ни сожаления. Страх ушёл. Не сразу, не за один день, но он ушёл, и на его место пришла пустота, которая была хуже страха, потому что она не давала тебе повода прятаться, не давала тебе повода быть осторожным, не давала тебе повода жить. Но эта пустота давала ему другое — она давала ему силу стоять, когда другие падали, она давала ему силу смотреть в глаза смерти, когда другие отводили взгляд, она давала ему силу быть тем, кем он должен был быть.

Последний дрон врезался в него. Ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его назад, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после себя только пустоту и темноту.

Темнота. Звон. Пустота. Тишина.