Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

выпущенная из ствола, который уже знает, где цель. Они шли волнами, по три, по пять, по десять, и их пропеллеры вращались с такой скоростью, что сливались в одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля, и в этом гуле не было ничего, кроме смерти, которая летела к ним, чтобы забрать их всех.

Крик вырвался из горла, сухой и резкий, как выстрел, когда рука указала на вход в блиндаж, и тело уже двигалось, потому что знало, что делать, потому что оно училось этому все последние дни, потому что оно выживало именно так:

— В укрытие! Все в блиндаж!

Кеды рванул к входу, и его ноги не дрожали, когда он нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который знает, что паника — это смерть. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его шаги были тяжёлыми, но он двигался, потому что знал, что оставаться на открытом месте — это смерть. Бух уже был в блиндаже, и его блокнот был прижат к груди, и его пальцы сжимали ручку, как будто она могла его спасти. Очки лежал в своей нише, и его глаза были открыты, но не видели ничего, и его дыхание было поверхностным, прерывистым, как у человека, который борется за каждый вдох.

Романов стоял у входа, и его тело было напряжённым, как струна, которая готова лопнуть, и его глаза смотрели на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества точек в множество силуэтов, которые летели прямо на них, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Повернулся к группе. Кеды стоял у входа в блиндаж, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, которые были широко открыты, как у человека, который не спал, который ждал, который боялся, что не дождётся. Бух сидел в своей нише, и его блокнот был открыт, и его пальцы сжимали ручку, готовую записать всё, что произойдёт. Дед стоял у стены, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, и его выцветшие глаза смотрели на Романова с той же холодной уверенностью, что и всегда. Очки лежал в своей нише, и его грудь поднималась и опускалась, медленно, но ровно, и в этом движении было что-то, что напоминало о том, что он ещё жив, что он ещё борется, что он ещё не сдался.

Романов сжал автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и он почувствовал, как его сердце бьётся ровно, как метроном, отсчитывающий секунды, и в этих секундах была вечность, которая тянулась от одного удара к другому, как глина, которую месишь руками. Сделал шаг вперёд, к выходу из блиндажа, и его тело выпрямилось во весь рост, и его тень упала на глину, длинная и прямая, как копьё, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

— Я — командир. Я прикрываю.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую он не мог обойти, которую он не мог смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Он был командиром. Он вёл их, он учил их, он обещал им, что выведет их живыми. И теперь, когда смерть летела на них со всех сторон, когда рой дронов заполнял небо, когда не было ни времени, ни выбора, ни надежды, он делал то, что должен был сделать. Он прикрывал. Он давал им время. Он умирал, чтобы они жили.

Шаг вперёд. Глина чавкнула под его подошвами, и боль в левом колене отдалась острой волной, которая прошла через всё тело, но он не остановился, потому что остановиться — значит сдаться, а сдаваться он не умел. Его глаза были устремлены на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Я не боюсь. Я уже не боюсь. Я — часть земли». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их. Он не боялся. Это было не открытие, а констатация факта, как запись в отчёте, которую он сам себе зачитывал, не испытывая ни гордости, ни сожаления. Страх ушёл. Не сразу, не за один день, но он ушёл, и на его место пришла пустота, которая была хуже страха, потому что она не давала тебе повода прятаться, не давала тебе повода быть осторожным, не давала тебе повода жить. Но эта пустота давала ему другое — она давала ему силу стоять, когда другие падали, она давала ему силу смотреть в глаза смерти, когда другие отводили взгляд, она давала ему силу быть тем, кем он должен был быть.

Кеды крикнул откуда-то из темноты блиндажа, и его голос был хриплым, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, ты?

Романов не повернул головы. Его взгляд был устремлён на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он ответил:

— Я прикрываю. Я — командир.

Слова повисли в воздухе, смешались с гулом, который заполнял всё пространство, и в этом гуле слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как хрип Очков, который доносился из ниши, как напоминание о том, что жизнь — это не просто биение сердца, а борьба, которая не заканчивается, пока ты дышишь. Романов сделал ещё один шаг, и его тело было напряжённым, как струна, которая готова лопнуть, и его пальцы сжимали автомат, и он чувствовал, как холод металла проступает сквозь перчатки, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как его