Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Первый дрон врезался в бруствер. Ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его назад, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после себя только пустоту и темноту.

Темнота наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой темноте не было ничего — ни света, ни звука, ни движения, только пустота, которая была плотной, как глина, и в этой пустоте было только одно — звон, высокий, пронзительный, который не стихал, не менял высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и этот звон был единственным доказательством того, что он ещё жив, что его мозг ещё работает, что его тело ещё не стало частью этой земли.

Второй дрон. Третий. Четвёртый. Взрывы следовали один за другим, и каждый из них был ударом, который проходил сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который становился громче, плотнее, тяжелее, как будто он заполнял всё пространство, как будто он становился единственной реальностью, которая осталась в этом мире. Глина взлетала вверх, и комья грязи падали на тело, на лицо, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы, и запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой земли и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, которую не смыть.

Романов лежал на глине, и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого разрушенного ландшафта, который уже не отличался от окружающей пустоты. Пальцы нащупали глину, и она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Рука нащупала грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Но дроны продолжали лететь. Их гул не стихал, а становился громче, плотнее, тяжелее, как будто они знали, что он ещё жив, как будто они чувствовали его тепло, как будто они видели его контур, который был записан в их памяти, и они летели на него, чтобы закончить то, что начали. Романов поднял голову, и его глаза увидели их — множество точек, которые росли, приближались, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Кеды кричал откуда-то из темноты блиндажа, и его голос был хриплым, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч! Степаныч, ты живой?

Романов не ответил. Его взгляд был устремлён на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт. Он поднялся, и его тело было тяжёлым, как будто он нёс на себе груз, который был тяжелее, чем глина, тяжелее, чем бронежилет, тяжелее, чем всё, что он нёс на своих плечах, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал:

— Я прикрываю. Уходите.

Слова вырвались из горла, как выдох, и они были правдой, которую он не мог обойти, которую он не мог смягчить, потому что ложь была бы слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Он был командиром. Он вёл их, он учил их, он обещал им, что выведет их живыми. И теперь, когда смерть летела на них со всех сторон, когда рой дронов заполнял небо, когда не было ни времени, ни выбора, ни надежды, он делал то, что должен был сделать. Он прикрывал. Он давал им время. Он умирал, чтобы они жили.

Шаг вперёд. Глина чавкнула под его подошвами, и боль в левом колене отдалась острой волной, которая прошла через всё тело, но он не остановился, потому что остановиться — значит сдаться, а сдаваться он не умел. Его глаза были устремлены на небо, где рой дронов рос, приближался, превращаясь из множества силуэтов в множество смертей, которые летели прямо на него, и в этом движении было что-то, что было хуже страха, хуже боли, хуже смерти — это была неизбежность, которая приходит, когда ты понимаешь, что не можешь изменить ход событий, но можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Первый дрон врезался в него. Ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое медленно таяло, превращаясь в серую муть. Земля дрогнула, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что он перестал быть звуком и стал волной, которая прошла сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только звон, который заполнил всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Взрывная волна подняла тело и отбросила его назад, и удар был тупым, тяжёлым, как удар молота, который бьёт по наковальне, и в этом ударе была боль, которая прошла через всё тело, как электрический ток, оставляя после