Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Удар пришёлся рядом — не прямой, а в край траншеи, в десяти метрах от входа, и взрывная волна ударила в стены блиндажа, и глина осыпалась сверху, и комья земли упали на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, и звон в ушах был таким громким, что он перекрыл всё, оставляя только вибрацию, которая проходила сквозь тело, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его собственное дыхание становится частым, как кровь пульсирует в висках, как глина осыпается с его спины, когда он приподнимается, пытаясь понять, жив ли он.

Тишина наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Рука Романова нащупала плечо, и оно было влажным, но кровь не текла, и он понял, что осколки не задели его, что он жив, что они все живы, и его голос был ровным, когда он разорвал тишину:

— Все живы?

Голос Кеды донёсся из темноты, хриплый, но живой:

— Жив. Я в порядке.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:

— Жив. Глина на мне, но я цел.

Голос Очков был тихим, но ровным:

— Жив. Я слышу.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Жив. Всё в порядке.

Романов откинул брезент, и серый свет хлынул в блиндаж, и он увидел, что вход всё ещё открыт, что траншея частично осыпалась, но они всё ещё могут выйти. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал:

— Дрон уничтожен. Но он запомнил нас. ИИ запомнил контур. Если они пошлют ещё один — он тоже будет знать, где мы.

Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, а если они пошлют ещё? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное — мы не будем светиться. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Вспомнил 2003 год — тогда они воевали против людей, которые ошибались, которые боялись, которые были такими же, как они. Теперь они воевали против машин, которые видели их насквозь, которые не ошибались, которые не боялись, и в этом было что-то, что меняло всё — не стратегию, не тактику, а само ощущение войны, которая переставала быть человеческой и становилась чем-то другим, более холодным и более безличным. Машина не забывает. Только люди забывают. И в этом было что-то, что было хуже, чем страх, хуже, чем боль, хуже, чем смерть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— Техника становится умнее. А мы — старее. Но земля — она не меняется. Она всё так же прячет нас, если мы с ней правильно.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал — они вернутся, и они будут знать, где искать.

— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки — ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку — кричишь. Кеды — ты прикрываешь. Дед — ты с нами. Бух — ты считаешь всё, что мы берём. Идём.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся — они умрут.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Глава 67. НЫРОК

Разрыв в сети зиял чёрным провалом, как рана, которая не заживает, — рваные края кевлара висели клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, и в этом провале не было защиты, не было преграды, не было ничего, кроме пустоты, которая была обманчивой, как мёртвая вода, скрывающая глубину. Гул второго дрона нарастал из этой пустоты, и его визг был выше, острее, чем у первого, — звук бензопилы, которой режут кость, звук, который врезался в барабанные перепонки, заставляя зубы стискиваться до скрежета, и в этом звуке было что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые ошибались, боялись, пытались обмануть сеть. Этот дрон не искал. Он знал. Он запомнил контур, и он летел прямо в разрыв, который оставил первый взрыв, как будто его алгоритм просчитал траекторию, как будто машина видела то, чего не видели люди.

Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, когда он увидел, как точка в небе растёт, приближается, превращаясь из пятна в силуэт, из силуэта в дрон, который нырял в разрыв, — низко, быстро, почти касаясь земли, и его пропеллеры вращались с такой скоростью, что сливались в