Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Все живы?

Тишина. Только сверчки, которые продолжали свою песню, и ветер, который шуршал по сухой траве, и где-то далеко — гул артиллерии, который был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Потом голос Кеды донёсся из темноты, сонный, но осознанный, как у человека, который не спал, а просто лежал с закрытыми глазами:

— Живы, Степаныч.

Слово повисло в воздухе, смешалось с тишиной, и Романов почувствовал, как его собственное дыхание становится ровнее, как дрожь в руках становится чуть слабее, когда он знает, что они живы, что они здесь, что они рядом. Голос его был ровным, когда он сказал:

— Хорошо. Отдыхайте. Я посторожу.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под его весом, и его дыхание стало глубже, ровнее, как у человека, который засыпает, потому что знает, что кто-то другой не спит, что кто-то другой смотрит в темноту и ждёт, что кто-то другой держит автомат и слушает тишину.

Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и он почувствовал, как дрожь в руках становится частью этого холода, как она перестаёт быть чем-то отдельным и становится частью его тела, как шрам, как боль в колене, как звон в ушах. Он смотрел на своих людей, которые спали, которые доверяли ему, которые верили, что он выведет их живыми, и в этой вере была ответственность, которая была тяжелее, чем бронежилет, тяжелее, чем глина, тяжелее, чем всё, что он нёс на своих плечах.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Они спят. Они доверяют мне. Я не имею права ошибаться». Слова были простыми, но в них была тяжесть, которая ложилась на плечи грузом, как бронежилет, как ответственность, как жизнь, которая была не только его собственной, но и их, и он знал, что не может позволить себе расслабиться, что не может позволить себе ошибиться, что не может позволить себе умереть, потому что если он умрёт — они умрут тоже, и это было бы предательством, которое было хуже смерти.

Дрожь в руках продолжалась, и он сжал их в кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, которые болели при каждом прикосновении к металлу, но это была хорошая боль, которая напоминала о том, что он жив, что он чувствует, что он не стал машиной, которая стреляет и не чувствует ничего. Сухость во рту стала почти невыносимой, и он потянулся к фляге, которая висела на поясе, и открутил пробку, и сделал глоток — маленький, экономный, потому что вода была на счету, потому что каждая капля была жизнью, потому что Бух считал каждый литр, и он не мог позволить себе роскошь пить, когда хочется, а не когда нужно.

Вода была тёплой, с привкусом пластика и металла, и она не утолила жажду, но она смочила горло, и этого было достаточно, чтобы дышать стало легче, чтобы дрожь стала чуть слабее, чтобы усталость стала чуть более терпимой. Он закрыл флягу, и пробка щёлкнула, и звук разнёсся по блиндажу, и Кеды заворочался, но не проснулся, и его дыхание осталось ровным, как у человека, который знает, что его охраняют.

Смотрел на серое небо, которое начинало светлеть на востоке, и в этом свете было что-то, что напоминало о том, что ночь заканчивается, что рассвет близко, что они продержались, что они выжили. Звёзды тускнели, и луна клонилась к горизонту, и в этом движении было что-то, что напоминало о том, что время не остановилось, что оно течёт, как вода, которая уходит, оставляя за собой только мокрый след, который высыхает, превращаясь в пыль.

Считал минуты. Три часа до рассвета. Три часа тишины. Три часа дрожи, сухости, усталости, которые были частью его жизни, частью его тела, частью его души. Он выживет. Они выживут. Потому что у них не было другого выбора. Потому что они — земля, они — глина, они — тени. И потому что они были вместе.

Глава 64. СМЕНА СЕКТОРА

Тени на южном фланге двигались медленно, почти незаметно, как рябь на воде, которую поднимает ветер, но в этой ряби было что-то механическое, слишком ровное, чтобы быть игрой света, и слишком настойчивое, чтобы быть случайностью. Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, падал на глину бледными полосами, и в этом свете силуэты, скользившие между обгоревшими стволами, казались призраками, которые не знают, куда исчезнуть, но знают, куда идут. Пальцы Романова сжали автомат, и холод металла проступил сквозь перчатки, и дыхание стало поверхностным, почти незаметным, когда он прижался к брустверу, вглядываясь в черноту, которая ещё не рассеялась, но уже начинала сереть на востоке.

Различил их. Двое, может, трое — не больше. Шли вдоль оврага, который тянулся от лесополосы к разрушенным домам, и их движения были осторожными, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут увидеть, но всё равно идут, потому что приказ сильнее страха. Они обходили их позицию с юга, и в этом обходе был смысл — южный фланг был самым открытым, самым уязвимым, и если бы они прошли здесь, то оказались бы у них в тылу, и тогда блиндаж превратился бы в ловушку, из которой нет выхода.

Голос Романова был тихим, почти беззвучным, как выдох, который не создаёт пара, когда он прошептал, и его слова были обращены к темноте, которая была плотной, как глина:

— Движение на юге. Враг.

Тишина. Только сверчки, которые продолжали свою песню, и ветер, который шуршал по сухой траве, и где-то далеко — гул артиллерии, который был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Потом тело Романова скользнуло в блиндаж, и его шаги были бесшумными, как у тени, которая скользит по земле, не оставляя следов, и его рука коснулась плеча Кеды, и он почувствовал, как тот вздрогнул, как его дыхание стало чаще, как он открыл глаза, но не издал ни звука, потому что знал, что тишина — это жизнь.

— Кеды — на юг, — прошептал Романов,