Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

его тело было неподвижным, как камень, и его дыхание было ровным, как у человека, который привык ждать. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, и его голос был тихим, когда он сказал:

— Смена сектора завершена. Позиции заняты. Все на местах.

Романов стоял в центре, и его тело было неподвижным, как часть этого ночного ландшафта, и его взгляд был устремлён в черноту, которая начинала сереть, и в этом свете было что-то, что напоминало о том, что рассвет близко, что они продержались ещё одну ночь, что они выжили. Но тени вернутся. И они будут искать. И они найдут. Вопрос был только в том, когда.

Считал минуты. Два часа до рассвета. Два часа тишины. Два часа ожидания, которое было тяжелее любого боя, потому что в бою ты действуешь, а в ожидании ты думаешь. И в этих мыслях было что-то, что напоминало о том, что они не просто солдаты, что они не просто функции, что они — люди, которые хотят жить, которые хотят вернуться домой, которые хотят увидеть звёзды не из глины, а из окна своего дома.

Глава 65. КУПОЛ

Серый свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, стелился над СНТ, как старая простыня, выцветшая и грязная, оставляя на глине бледные, призрачные пятна, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждая воронка, каждый обгоревший ствол казались ранами, которые уже не заживут. Запах гари смешивался с запахом сырой земли и селитры, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и проникавший в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Пальцы Романова сжимали «Поле-21» — маленькую, серую коробку с антеннами, которые торчали в разные стороны, как щупальца, и корпус был холодным, с микроскопическими царапинами, которые оставляли следы на коже, и от устройства пахло пластиком и металлом, смешанным с запахом нагретой электроники, который появлялся, когда оно работало. Взгляд скользнул по группе, которая сидела в блиндаже, и их лица были невидимы в полумраке, но их дыхание было слышно — ровное, напряжённое, как у людей, которые ждут, когда им скажут правду, от которой не уйти. Глина под ногами была холодной, влажной, и она прилипала к подошвам, когда он шагнул вперёд, и его голос был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту.

— Включаем «Купол» на полчаса, — сказал Романов, и голос его был тихим, но чётким, как приказ, который не обсуждается. — Глушим дроны, но и связь теряем. Мы будем слепы для своих. Но дроны нас не увидят. Это — наш шанс перегруппироваться.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом сырости и пота. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой беспокойства, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— А если нас атакуют? Если они пойдут в атаку, пока «Купол» работает?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, как дыхание:

— Мы будем действовать по плану. Мы — ОС. Мы знаем, что делать. Если они пойдут в атаку — мы будем стрелять. Если они пошлют дронов — они не увидят нас, потому что «Купол» глушит их сигналы. Это — наш шанс.

Бух поднял голову, и его блокнот был открыт, и его пальцы сжимали ручку, готовую записать всё, что произойдёт, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Время работы «Поля-21» — тридцать минут. Потом — перегрев. Нужно выключить. Иначе устройство сгорит.

Романов кивнул, и его пальцы сжали корпус «Поля-21», и он почувствовал, как металл нагревается от его ладони, как кнопка включения пружинит под большим пальцем, как антенны дрожат от ветра, который проникал сквозь щели в брезенте. Голос его был ровным, когда он сказал:

— Тридцать минут. Потом — выключаем. За это время мы должны перегруппироваться, проверить позиции, подготовиться к следующей волне.

Дед сидел у стены, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он поднял голову, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне у нас не было таких устройств. Мы просто прятались и молились. Но если это работает — включай. Мы будем ждать.

Очки сидел у входа, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены в щель брезента, как у человека, который даже в этой темноте продолжает наблюдать, и его голос был тихим, но ровным:

— Я буду смотреть в небо. Если увижу что-то — крикну. Но если «Купол» работает — они нас не увидят.

Романов кивнул, и его палец нажал на кнопку. Щелчок был сухим, резким, как выстрел, и в первое мгновение ничего не произошло — только тишина, которая стала ещё плотнее, ещё тяжелее, как будто воздух превратился в глину. Потом устройство загудело — низко, ровно, как трансформаторная будка, которая работает на холостых оборотах, и этот гул был вибрацией, которая проходила сквозь пальцы, сквозь тело, сквозь землю, и в этом гуле было что-то механическое, но не живое, не то, что издаёт дрон, ищущий цель, маневрирующий, дышащий смертью.

Эфир замолчал. Треск помех, который был фоном всё это время, исчез, и на его место пришла абсолютная тишина — не та, что была в блиндаже, а другая, более глубокая, как будто кто-то выключил весь мир, оставив только их, в этой глине, в этом гуле, в этой тишине. Романов прислушался, и в этой тишине не было ни голосов, ни сигналов, только гул «Поля-21», который был ровным, как дыхание, и в этом гуле было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что они всё ещё живы, что они всё ещё могут действовать, что у них есть шанс.

— Теперь мы — невидимы, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, но в нём появилась новая нота — что-то