Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Взял телефон, положил на тумбочку. Экран погас. Никаких сообщений, никаких звонков. От жены он не слышал уже полгода — после развода она переехала к дочери в другой город, и связь оборвалась, как нитка, которую перерезали. Романов не звонил сам — не видел смысла.

Лёг на спину. Потолок был белым, с трещиной, которая шла от угла к люстре. Смотрел на неё, не мигая. В ушах гудело — не от кондиционера, а от внутреннего шума, который появлялся, когда в комнате становилось тихо. Этот гуд напоминал жужжание дрона, но Романов знал, что это просто шум крови, пульсирующей в височных артериях.

Прикрыл глаза. Пальцы на груди сжались в кулак, потом разжались. Считал удары сердца — семьдесят два в минуту. Ровно, как на экране монитора.

За окном темнело. Небо потеряло цвет, стало серым, потом чёрным. Звёзд не было — городская засветка съедала их. Только фонари во дворе отбрасывали жёлтый свет, и он проникал через щель в шторах, ложась косой полосой на пол.

Телефон на тумбочке молчал. Романов лежал, не двигаясь, чувствуя, как тяжесть бронежилета отсутствует на плечах, но память о ней оставалась — плечи всё равно ныли, как будто лямки всё ещё врезались в кожу.

Вспомнил Кавказ. Окоп, мокрую глину, холод, который пробирал до костей. Запах крови и кордита. Как он лежал в воронке, прижавшись к остывающей земле, и считал секунды до того, как небо перестанет жужжать. Тогда небо было чистым редко — всегда висели «птички», и их жужжание было фоном, как сейчас гул кондиционера.

Не спал. Глаза были открыты, но взгляд расфокусирован, уходя в темноту потолка. Дышал медленно, глубоко, и каждый выдох выходил с лёгким свистом — сухость в горле, которую не пробивал чай.

Завтра в девять. Плановая проверка. Романов знал, что плановые проверки в Жандармском Корпусе не бывают случайными — кто-то запустил механизм, и бумаги уже начали двигаться по своим каналам. Не знал, кто и зачем, но чувствовал, как в груди разрастается холодный комок, тот самый, который появлялся перед каждым серьёзным разговором.

Пальцы нащупали на тумбочке старую фотографию в рамке — выцвевшую, с потёртыми углами. На ней была женщина, она улыбалась, и рядом с ней стоял мальчик лет десяти. Романов перевернул рамку лицом вниз, не глядя. Стекло стукнуло о дерево, и в тишине этот звук показался оглушительным.

Отвернулся к стене. Спина заныла, плечи сковало — всё тело помнило тяжесть, которую носило двадцать лет. Ладонь сжала край подушки, ткань была шершавой, с запахом старого хлопка. Романов закрыл глаза, и в темноте зажглись белые пятна — те самые, тепловые сигнатуры, которые видел через тепловизор. Они плясали перед внутренним взором, складываясь в силуэты, таяли, снова появлялись.

Небо за окном оставалось чёрным, чистым, без точек. Но Романов знал, что завтра оно уже не будет пустым.

Телефон на тумбочке молчал. Романов сжал пальцы в кулак, потом разжал. Дыхание выровнялось, сердце замедлилось до шестидесяти ударов. В ушах всё ещё гудело, но этот гул уже не казался тревожным — он был частью тишины, как шум моря в раковине.

Мысли текли медленно, тягуче, как мёд. Вспоминались лица — Горина, Веры Сергеевны из отдела кадров, жены, которая ушла. Все они были как точки на тепловизоре — белые пятна, которые горели, потом гасли. Романов знал, что завтра его собственное пятно тоже может погаснуть, если проверка окажется не плановой.

Но он не боялся. Бояться научился давно — в том самом окопе, когда впервые услышал свист мины и понял, что не успеет увернуться. Страх остался тогда, в грязи, а с ним пришла пустота, которая теперь заполняла всё пространство внутри.

Романов повернулся на спину, уставился в потолок. Трещина от угла к люстре казалась картой маршрута — извилистой, с разветвлениями, как траншеи, которые он рыл два года назад. Пальцы сжались в кулак, разжались.

Сон не приходил. Романов лежал, считая удары сердца, и слушал, как за окном шуршат шины по асфальту — редкие машины, ночной транспорт. Запах пыли проникал через форточку, смешиваясь с запахом старого хлопка и собственного тела. Глаза закрылись сами собой, но сознание оставалось ясным, как в траншее в ожидании артобстрела.

Вспомнил, как пахнет хлорка в коридоре управления. Как скрипит кресло Горина. Как стучит ключ в замке ящика. Все эти звуки и запахи складывались в один образ — казённый, серый, безликий, как небо за окном, которое уже не было чистым, хотя дронов на нём не было.

Романов провалился в сон под утро, когда первые лучи солнца окрасили потолок в бледно-жёлтый цвет.

Глава 2. КРАСНАЯ МЕТКА

Коридор пах хлоркой и дешёвым освежителем воздуха — приторно-сладким, с ноткой синтетической лилии, которая била в ноздри сильнее, чем запах гниющих отходов на передовой. Стены были бетонными, выкрашенными в бледно-зелёный цвет, который в казённых учреждениях называют «защитным», но на самом деле он просто скрывает пятна и царапины. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, и их жёлто-белый свет выбеливал лица, делая кожу серой, безжизненной.

Романов шёл по коридору следом за молодым офицером в форме Имперской Службы Безопасности. Офицер был высоким, худым, с бледным лицом и тонкими губами, которые не улыбались. Сапоги стучали по линолеуму с равномерным металлическим звоном — левой, правой, левой, правой, как метроном. Романов смотрел на его затылок, на аккуратно подстриженные волосы, на воротник, который был застёгнут на все пуговицы, несмотря на жару. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Дверь в конце коридора была без таблички, только номер — 47, выбитый на металлической пластине. Офицер приложил карточку к считывателю, и замок щёлкнул с сухим, резким звуком. Дверь открылась внутрь, и Романов шагнул через порог, чувствуя, как воздух в кабинете окутывает его — холоднее, чем в коридоре, с запахом мастики для печатей, который он узнал бы с закрытыми глазами.

Кабинет был маленьким, без окон. Стены — голый бетон, покрашенный серой краской, местами облупившейся. В углу, под потолком, висел вентиляционный короб, и из него доносился ровный гул — такой же монотонный, как кондиционер в старом кабинете. Свет от двух ламп дневного света падал сверху, не давая теней, и в этом свете всё казалось плоским, лишённым объёма.

Посередине комнаты стоял стол — металлический, с шершавой пластиковой столешницей, на которой лежала