Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

тонкая папка. За столом сидели трое. Двое — в одинаковой серой форме ИСБ, с одинаковыми короткими стрижками и одинаковыми бесстрастными лицами. Третий — в гражданском пиджаке, с залысинами на висках и очками в тонкой металлической оправе, которые поблёскивали под лампами. Романов сразу понял, кто здесь главный.

Офицер, который вёл его, отошёл к стене, встал у двери, скрестив руки на груди. Сапоги его скрипнули, когда он перенёс вес на пятки.

— Садитесь, — сказал человек в очках. Голос был ровным, без интонаций, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Романов Александр Степанович, 1978 года рождения.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, которые скрежетали по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел — холод проступил через ткань брюк, ударил в ягодицы и бёдра, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы — поверхность была шершавой, с микроскопическими царапинами, которые на ощупь напоминали наждачную бумагу.

Человек в очках открыл папку. Бумаги внутри шуршали — дорогая, плотная бумага, не та, что используют в отчётах. Перелистнул несколько страниц, задержался на одной, провёл пальцем по строчке. Палец был бледным, с идеально подстриженным ногтём, без единой заусеницы.

— Романов Александр Степанович, — повторил он, поднимая глаза. Взгляд был холодным, безжизненным, как у рыбы в аквариуме. — Статья 159, часть седьмая Уголовного кодекса Российской Империи. Мошенничество в особо крупном размере.

Романов молчал. Пальцы на столешнице сжались, потом разжались. В ладонях выступил пот, и шершавый пластик стал скользким.

Следователь перевернул ещё одну страницу, достал из папки фотографию — цветную, глянцевую, с чёткими контурами. Положил её на стол, развернул к Романову. На фото был скриншот экрана — таблица с цифрами, кошельки, транзакции. Романов видел USDT, суммы с шестью нулями, даты — все они были в этом году, но он никогда не открывал этих кошельков.

— Документы, — продолжил следователь, не дожидаясь ответа. — Акты приёмки, формы 12-Г, справки о списании. Все подписаны тобой. Все заверены твоей печатью. Переводы на криптокошельки — адреса зарегистрированы на твоё имя, верификация прошла по твоим паспортным данным.

Говорил, не повышая тона, не меняя темпа, просто перечислял факты, как будто зачитывал опись имущества.

— Это ошибка. — Голос Романова вышел сухим, с хрипотцой, которую он не узнал. — Я не брал этих денег. Я не подписывал этих документов.

Следователь поднял бровь — единственное движение на его лице. Потом снова опустил глаза в папку.

— Ошибка. — Повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Интересно. Ты утверждаешь, что твоя подпись подделана, печать украдена, а твой паспорт использован без твоего ведома.

— Именно так.

— Но документы прошли проверку. В системе. Числятся за тобой уже четыре месяца. Четыре месяца ты получал переводы на кошельки, открытые на твоё имя. Четыре месяца ты, по документам, вывозил имущество с передовой и продавал его на чёрном рынке.

Пот на спине Романова выступил холодным ручьём, скатился по позвоночнику, впитался в ткань рубашки. Чувствовал, как рубашка прилипает к коже, как ткань натягивается на лопатках.

— Деньги брал кто-то другой, — сказал Романов, медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Документы подделаны. Моя печать хранилась в сейфе, у меня был ключ. Но доступ к сейфу могли получить другие люди.

Следователь откинулся на спинку стула — тот скрипнул, как кресло Горина, только металлический скрип был резче, пронзительнее. Сложил руки на столе, и Романов заметил, что ногти у него идеально чистые, без единой чёрной полоски.

— Романов, — сказал следователь, и в голосе впервые появилась лёгкая нотка — не усталости, а скорее разочарования, как у учителя, который объясняет очевидное нерадивому ученику. — Деньги брал кто-то другой. Документы подделал кто-то другой. Печать украл кто-то другой. Но документы — твои. Подпись — твоя. Печать — твоя. Это не ошибка, Романов. Это система.

Слово «система» повисло в воздухе, осело на бетонных стенах, смешалось с запахом хлорки и дешёвого одеколона — один из офицеров, стоящих за спиной следователя, явно переборщил с туалетной водой, и его запах перебивал всё остальное, въедался в ноздри, вызывал лёгкое головокружение.

Романов перевёл взгляд на второго офицера — тот стоял неподвижно, как изваяние, с пустыми глазами, которые смотрели сквозь него, в стену. Третий, у двери, не шевелился. Все трое были как части одной машины — бесстрастные, запрограммированные, без единой эмоции.

Пальцы на столешнице сжались сильнее. Ногти впились в пластик, оставляя белые следы, которые исчезали через секунду, когда кровь отливала от кожи. Романов сглотнул — горло было сухим, как в окопе в августе, когда вода кончалась на третьи сутки.

— Я служил в Жандармском Корпусе двадцать лет, — сказал он, и голос его стал глубже, с металлическими нотками, которые он не слышал в себе много лет. — Я знаю, как работает система. Я знаю, как подделывают документы, как крадут печати, как подставляют людей. Я сам проводил такие проверки. Меня не проведут фальшивками.

Следователь улыбнулся — беззубой, холодной улыбкой, которая не коснулась глаз.

— Я знаю, что ты служил двадцать лет, Романов. Я знаю, что ты был в Жандармском Корпусе, что ты работал на Кавказе, что у тебя есть связи. Именно поэтому ты для нас ценен.

Вытащил из папки ещё один лист — бледно-голубой, с гербом Империи, с множеством граф и подписей. Положил его перед Романовым, развернув так, чтобы текст был читаем.

— Это форма 4-К. Пакетное заявление на перевод в зону боевых действий. Ты подписываешь его, и твоё уголовное дело приостанавливается на срок контракта. Год службы — и ты свободен. Ты уезжаешь на фронт контрактником.

В комнате стало тихо. Гул вентиляции усилился, как будто система переключилась на более мощный режим, и холодный воздух ударил Романову в спину, заставив мышцы позвоночника сократиться.

— Я не подписываю, — сказал Романов. — Меня подставили. Я докажу это.

— Ты не докажешь, — голос следователя оставался ровным, но теперь в нём появилась сталь. — Доказательства уже собраны. Дело передано в суд. Через две недели — приговор. Статья 159, особо крупный размер, — пять лет колонии строгого режима, как минимум. Или ты подписываешь контракт, и дело замораживается.

Пальцы Романова на столешнице побелели — кровь отлила от кончиков, оставив их холодными и нечувствительными. В горле пересохло, и каждое слово давалось с усилием, как будто он выталкивал их сквозь вату.

— Это шантаж.

— Это выбор. — Следователь наклонился вперёд, и запах его одеколона стал сильнее — дешёвый, сладковатый, с ноткой мускуса. — Ты сам знаешь, Романов. Система не ошибается. Система просто работает. Ты двадцать лет был её частью. Теперь ты стал её расходным материалом.

Романов смотрел на форму 4-К.