Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Бумага была плотной, с водяными знаками, с полями для подписей. В графе «дата» стояло сегодняшнее число — кто-то уже заполнил её заранее, оставив только пустое место для его подписи.

Поднял глаза на следователя. Тот смотрел на него через очки, и стёкла поблёскивали, отражая лампы дневного света.

— Кто меня подставил? — спросил Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как будто он спрашивал о погоде.

— Это не имеет значения. — Следователь перевернул лист, указал пальцем на нижнюю строчку. — Подпиши. У тебя есть время до завтрашнего утра. Если откажешься — дело передадут в трибунал. Там будет уже не пять лет.

Романов убрал руки со стола. Ладони были влажными, и на пластике остались тёмные отпечатки, которые медленно высыхали. Провёл по ним пальцами, стирая следы.

— Где мне подписать?

— Завтра в восемь. Придёшь к нам, в этот же кабинет. Подпишешь контракт — и поедешь на полигон. Через неделю — ты уже на передовой.

Следователь закрыл папку, поднялся. Стул скрипнул, когда он отодвинулся, и Романов заметил, что ноги у следователя были длинными, с острыми коленями, которые выпирали под тканью брюк.

— Офицер Артамонов проводит тебя до выхода, — сказал следователь, кивая в сторону молодого офицера у двери. — Вопросы есть?

Романов поднялся. Металлический стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на звук рвущегося металла. Ноги затекли — он сидел неподвижно, не меняя позы, и мышцы икры начали ныть, отдавая тупой болью в левое колено.

Посмотрел на форму 4-К, которая осталась лежать на столе. Бумага была белой, чистой, как небо над городом вчера — пустая, готовая принять его подпись.

Встал, развернулся, пошёл к двери, не оглядываясь. Офицер у двери открыл её, и в коридор хлынул воздух — теплее, чем в кабинете, с запахом хлорки и освежителя, который уже не казался приторным.

Шаги по коридору — медленные, тяжёлые, с пятки на носок, чтобы гасить звук, но звук всё равно разносился по бетонным стенам, отражался от них, возвращался эхом, многократно усиленным. Романов не смотрел по сторонам, не замечал дверей и табличек. Смотрел прямо перед собой, на спину офицера в серой форме, который вёл его к выходу.

Пальцы в карманах сжались в кулаки, потом разжались. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, которые через минуту покраснели.

На выходе — железная дверь, с доводчиком, который зашипел, когда офицер толкнул её. Свет хлынул с улицы — яркий, солнечный, ослепляющий. Романов прищурился, почувствовав, как жара ударяет в лицо, как пот выступает на лбу, стекает по вискам, оставляя солёные дорожки.

Небо над головой было чистым. Ни одной точки. Только солнце, которое жгло, и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

Офицер остановился на ступеньках, повернулся к Романову. Лицо его было безразличным, как у всех остальных.

— До завтра, Романов.

Романов кивнул. Слова застряли в горле, и он просто прошёл мимо, вниз по ступеням, оставляя за спиной бетонную коробку с гулом вентиляции.

Дорога до дома заняла сорок минут — он шёл пешком, хотя мог взять такси. Ноги несли его сами, и боль в левой ноге усилилась к середине пути, заставляя хромать сильнее, чем обычно. Прохожие оборачивались на него, но он не замечал взглядов.

Вошёл в подъезд. Лестница пахла мочой и сыростью. Поднялся на второй этаж, открыл дверь, зашёл в квартиру. Запах пыли и остывшего воздуха ударил в лицо, смешиваясь с запахом собственного пота.

Сел на край кровати, не снимая обуви. Сапоги были тяжёлыми, с металлическими носками, и он чувствовал, как они давят на пальцы ног, как начинают ныть суставы.

Вспомнил кабинет ИСБ. Холодный свет, гул вентиляции, запах хлорки и дешёвого одеколона. Голос следователя — ровный, без эмоций, как у машины. «Система. Ты стал расходным материалом».

Рука потянулась к тумбочке, нащупала телефон. Экран загорелся — ни одного сообщения.

Лёг на спину, уставился в потолок. Трещина от угла к люстре казалась картой траншей — извилистой, с разветвлениями, уходящими в темноту. Пальцы сжались в кулак, потом разжались. Считал удары сердца — девяносто два, слишком часто.

Завтра в восемь. Контракт. Или колония.

Небо за окном оставалось чистым. Но Романов уже не смотрел на него. Смотрел в потолок, в трещину, которая становилась всё шире, и думал о том, как пахнет хлорка в кабинете ИСБ. И о том, что этот запах теперь будет сниться ему каждую ночь.

Телефон на тумбочке зазвонил — старый, кнопочный, с дребезжащим динамиком. Романов взял его, посмотрел на экран. Незнакомый номер.

— Алло.

Голос в трубке был женским, холодным, как у секретаря отдела кадров.

— Романов Александр Степанович? Подтвердите получение уведомления о завтрашней явке. Восемь утра, кабинет 47. Форма одежды — гражданская. С собой — паспорт.

— Подтверждаю.

Трубка щёлкнула, отключаясь.

Романов положил телефон обратно. В комнате стало тихо, только гул вентиляции в подъезде доносился через стену.

Закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна — тепловые сигнатуры, которые он видел на тепловизоре. Они складывались в силуэты, в лица следователей, в форму 4-К, в подпись, которую ему предстояло поставить.

Рука сжала край кровати, ткань простыни натянулась, скрипнула.

Романов не спал.

Глава 3. ФОРМА 4-К

Бетонные стены держали холод даже в июльскую жару. Пальцы касались поверхности — шершавой, с мелкими выбоинами, оставленными десятками ногтей, сотнями кулаков, тысячами дней ожидания. Запах хлорки въелся в поры, смешиваясь с запахом сырости, старого пота и металла решётки. Решётка была железной, с толстыми прутьями, покрытыми серой краской, которая местами облупилась, и под ней проступала ржавчина. На ощупь — холодная, с заусенцами у сварных швов.

Романов сидел на деревянной скамье, вжавшись спиной в стену. Доска была грубо обстругана, с занозами, которые впивались в ткань рубашки, оставляя на коже белые царапины. В камере не было окна — только маленькое зарешечённое отверстие под потолком, пропускавшее тусклый свет, падавший желтоватыми пятнами на бетонный пол. Воздух был спёртым, тяжёлым, с примесью затхлости, которая поднималась от канализационных труб в углу.

В руках — несколько листов бумаги, скреплённых степлером, с гербом Империи в верхнем левом углу. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали на свет, если поднести к лампе. Текст был отпечатан мелким шрифтом — форма 4-К, пакетное заявление на перевод в зону боевых действий по контракту. Пахло от неё типографской краской и клеем, которым склеивали корешок, и этот запах напоминал запах документов, которые он подписывал двадцать лет. Только теперь документ лежал перед ним, и в графе «фамилия, имя,