Бункер - Александр Н. Александров

Скрипнула койка, и Старший, легко оттолкнувшись от стальной рамы, спрыгнул на пол. Высокий, пружинистый, неунывающий, всегда с этой своей сволочной полуулыбочкой на лице - эдакий Джеймс Бонд-неудачник, который метил в спасители мира, а попал в гроб. Потертые джинсы, клетчатая рубашка, бандана с оскалившимся волком, под которой Старший прятал остатки рыжих волос (он всем говорил, что лишился прически еще в Последний День, но Мартин, находившийся в бункере дольше других, знал, что волосы у Старшего выпали уже после), вот каким он был - самопровозглашенный лидер их маленькой компании живых трупов. Его право командовать никем не оспаривалось, и Мартин подумал, что без Старшего все они бы уже давно погибли - просто вышли бы наружу. Он подбадривал их. Он вселял надежду. Как - одному Богу известно, но Старший справлялся. И он, действительно, был самым старшим из них - как-никак, шестнадцать лет.

- Подъем! - закричал Старший, хлопая в ладоши. Вставайте, кто может - завтрак пропустите. И покормите кто-нибудь Мумию... Да, спасибо, Плакса.

...Оранжевое пламя свечи беззвучно трепетало, щекоча темноту раздвоенным язычком и время от времени выстреливая тонкие завитки копоти. Свеча стояла в пустой жестяной банке из-под тушенки - когда она догорала, в теплую парафиновую массу совали кусок толстой бечевки - в бункере экономили на всем.

Все шестеро собрались у стола, молча шаркая ложками по импровизированным тарелкам, кое-как склепанным из ржавых жестяных крышек. Точнее, все, кроме Мумии, как всегда, молча лежащей на своей кровати-каталке со скрипучими резиновыми колесиками, которую Плакса подкатила к столу и поставила так, чтобы Мумию от сидящих за столом скрывала густая тень.

Теперь они ели только раз в день - продуктов осталось совсем мало. Исключение делали только для Младшей и Мумии: первая ела, когда ей вздумается (на этом настояла Плакса, переубедить которую оказалось не под силу даже Старшему) и для Мумии, которая не ела вообще, во всяком случае, последние три-четыре дня. Старший считал это признаком скорого конца, но Плакса была категорически с ним не согласна.

«Нет, - кричала она, яростно мотая головой, - у нее нет ни язв на теле, ни крови в моче! Она просто приходит в себя! Как ты думаешь, бесчувственная скотина, хороший был бы у тебя аппетит, если бы ты очнулся слепым и глухим?!»

...Мартин давно заметил одну странную вещь: несмотря на то, что все обитатели бункера, фактически, голодали, никто никогда не набрасывался на еду как сумасшедший. Все ели медленно, размеренно, даже как-то вяло, меланхолично пережевывая почти безвкусное мясо, неторопливо облизывая ложки и едва прикасаясь губами к пластиковым горлышкам армейских фляг, на дне которых плескалась затхлая вода. Но он прекрасно понимал, в чем тут дело: утоление голода давно перестало быть главной потребностью для них всех. На первый план выдвинулись более насущные потребности: общение и свет.

Разумеется, они могли разговаривать - и разговаривали - просто лежа в темноте на своих койках: по большому счету, это ничем не отличалось от телефонных перезвонов или конференции в «Скайпе». Ко всему этому они, дети цифрового века, давно привыкли. Это было вполне полноценное общение (Старший рассказал, что раньше заключенные в камерах-одиночках умудрялись вполне нормально общаться, просто перестукиваясь через стены). Злые шутки с психикой играло отсутствие света.

Мартин давно заметил, что если долго лежать на койке уставившись в темноту и обмениваясь фразами с невидимыми собеседниками, то вскоре начинаешь проваливаться в некое подобие сна наяву. Иногда это были просто короткие фазы муторного забытья, о которых не сохранялось никаких связных воспоминаний, но чаще всего сознание ныряло в яркую и довольно неприятную галлюцинацию, похожую на гриппозный бред. Хуже всего было то, что в этом состоянии разум оказывался полностью беззащитен перед смыслом слов, обрушивающихся в его темные бездны: все рассказы других обитателей бункера (а больше всего их истории напоминали фильмы ужасов) расцветали в голове яркими красками, становясь единственной возможной реальностью.

Поначалу он думал, что сходит с ума (что в их ситуации было бы неудивительно), но потом выяснилось, что с остальными происходит то же самое. Плакса, появившаяся в бункере позже других, рассказала, что «глюки» стали посещать ее где-то на четвертый день. Очкарик согласился с ней; оказалось, что его мозги начали откалывать подобные номера уже на вторые сутки.

Единственным действенным методом борьбы с этим ужасом был свет: стоило зажечь свечу, и мир сразу же становился таким же, как всегда - плотным, весомым и вполне реальным. Поэтому-то Мартин и ждал утренних завтраков с таким нетерпением - для него это, в первую очередь, было возможностью удостовериться, что он еще жив и не сбрендил окончательно.

Как-то он поделился своими наблюдениями со Старшим, но тот в ответ лишь презрительно фыркнул.

«Подумаешь! Лишний раз убедится, что ты сидишь в задристанной бетонной дыре? Радости-то полные штаны!»

С этим было трудно не согласиться, но Мартин все равно радовался любому поводу зажечь свет. Он ничего не мог с собой поделать.

И именно поэтому его так ужасало состояние Мумии.

Он как-то помогал Плаксе перетаскивать Мумию с койки на каталку и помнил, какая она тяжелая - прямо-таки неподъемная. Тем более поразительным было то, что Очкарик - слабак и размазня - умудрился протащить ее почти три квартала, фактически, на собственном горбу.

Мартин до сих пор помнил, какой она была в то утро - эти воспоминания относились к категории «заставьте меня это забыть, пожалуйста», категории, которая за последние две недели разрослась до прямо-таки неприличных размеров. Высокая тонкая тень - не более. Именно тень: ни лица, ни волос, ни даже маленького светлого пятнышка на одежде - все сплошной уголь. И его первая мысль, вопящая в каждой клеточке мозга: «У нее нет лица! Господи, да у нее же нет лица!»

Поначалу Мумию хотели оставить снаружи - счетчик рядом с ней буквально зашкаливало. Но когда Плакса срезала с нее одежду (со стороны спины платье Мумии оказалось белоснежным), оранжевая коробочка немедленно заткнулась. Ожоги на ее теле оказались вовсе не такими уж и страшными: плотная белая ткань, как ни странно, неплохо защитила девушку от световой вспышки. К тому же, как позже рассказал Очкарик, ударной волной Мумию зашвырнуло в бассейн во дворе дома Стивенсонов, что, очевидно, и спасло ее от потери большей части кожи.

Но глаза Мумии буквально испарились, а барабанные перепонки лопнули, выдавленные чудовищным перепадом давления и теперь она, полностью замотанная в слабо пахнущие дезинфицирующим средством бинты, постоянно пребывала в глухой кромешной тьме, по сравнению с которой своеобычная темнота