Врач из будущего. Возвращение к свету - Андрей Корнеев

пакеты документов на авторские свидетельства. Технические описания, чертежи, протоколы испытаний. Всё, по форме. Чтобы было что предъявить, когда начнутся разговоры о приоритете. У вас это есть?

Лев мысленно проклинал всё на свете. У него был разобранный на детали эндоскоп, кипа черновиков Крутова и горы клинических отчётов. Сведённого в единый, соответствующий госту документ — не было.

— Будет. К пятнадцатому.

— Рекомендую раньше. Лучше сегодня, спецсвязью. На моё имя даже, я могу протолкнуть к нужным людям, минуя некоторые… заслоняющие инстанции.

Это была прямая и рискованная услуга. Громов смотрел на него, не мигая, ожидая решения.

— Хорошо, — сказал Лев. — Сегодня же засяду. Спасибо за предупреждение.

Громов кивнул, его взгляд скользнул по дымящим чанам, по Мише, сосредоточенно вносящему культуру дрожжей.

— Интересное местечко у вас тут. Патентовать тоже будете? «Способ получения пищевого концентрата из отходов деревообработки»?

В его голосе прозвучал едва уловимый оттенок чего-то, похожего на чёрный юмор.

— Если выживем — может, и запатентуем, — мрачно пошутил Лев в ответ. — Как «Изобретение вынужденной необходимости».

Громов хмыкнул, развернулся.

— Удачи. И с документами — не тяните. Пока вы тут суп из опилок варите, другие готовятся отобрать у вас хлеб с маслом. Настоящий.

Он вышел так же резко, как и появился, оставив после себя не только запах дешёвого одеколона, но и тяжёлое, липкое предчувствие новой битвы. Битвы не с дефицитом, а с человеческой подлостью и карьеризмом.

Лев вернулся к установке. Миша, закончив посев, снял перчатки.

— Громов? Пахнет чем-то серьёзным.

— Пахнет большой грязной политикой, — отозвался Лев, глядя на булькающую коричневую жижу в баллоне. — Нам, Михаил Анатольевич, надо научиться воевать на три фронта сразу. С голодом — здесь, с болезнями — в операционных, и с чиновниками — в кабинетах. И на всех трёх — противник беспощадный.

Миша вытер лоб. На его обычно отрешённом лице мелькнуло понимание, а за ним — та же усталая решимость, что и у Льва.

— Ну что ж. Дрожжи, по идее, должны быть менее капризны, чем человеческая натура. Начнём с них. Сергей, следи за температурой! Каждые полчаса записывай! И проветривай тут, а то помрут все!

Лев вышел из котельной, глотнув относительно свежего воздуха. В ушах ещё стоял гул насосов, в ноздрях — едкий запах гидролизата. А в голове уже выстраивались строки будущих документов, аргументы, цифры. Он шёл обратно к главному корпусу, чувствуя, как тяжелеют не только ноги, но и душа. Леша жив. Это — свет. Но тени вокруг их «Ковчега» сгущались, и теперь они имели не только форму пустых складских полок, но и форму канцелярских папок, завистливых взглядов и анонимных доносов.

Он посмотрел на своё детище, расстилавшееся под июньским солнцем. Крепость. Ковчег. Теперь ему предстояло защищать его не только от голода и ран, но и от яда бюрократии. И оружием в этой борьбе должны были стать не скальпели и дрожжи, а слова, печати и безжалостная, отточенная логика.

Шестого июня, незадолго до обеда, Екатерина Борисова совершала свой ежедневный обход. Не операционных и палат, а кухонь, складов и раздаточных. В руке у неё был не стетоскоп, а блокнот с жёстко расписанными нормами и ведомостью остатков. Она шла по чистому, пахнущему капустой и хлебом коридору пищеблока, и каждый её шаг отдавался в душе глухим, тяжёлым звоном. Она была больше не врачом, не заместителем по лечебной работе, а надсмотрщиком. Надсмотрщиком за крохами.

Детский сад «Ковчега» располагался в отдельном, светлом здании, окружённом ещё голыми игровыми площадками. Здесь пахло иначе — молоком, манной кашей, детским мылом и едва уловимым запахом мочи, который не выветривался никакими уборками. В столовой группы для старших, где было тише, шла раздача обеда. Повариха, полная, добродушная женщина по имени Агафья, с улыбкой разливала по глубоким тарелкам суп — мутноватый бульон с редкими крупинками крупы и крошечными кусочками моркови. Рядом, на отдельном столе, стоял огромный алюминиевый котёл с кашей.

Катя остановилась в дверях, наблюдая. Дети, около двадцати человек, сидели чинно, но в их глазах, устремлённых на тарелки, читался тот самый, особый, сосредоточенный голод, присущий только растущему организму. Агафья, ласково приговаривая, клала каждому в тарелку ложку каши. И вот тут Катя, натренированный взгляд администратора, уловила несоответствие. Ложка поварихи, хоть и была полной, но… не той. Не той мерой. Она клала чуть больше.

Сердце Кати сжалось. Она подождала, пока Агафья, закончив с детьми, принялась раскладывать кашу в миски для персонала — воспитательниц и нянечек. И здесь ложка стала другой — меньше, с горкой, которая легко осыпалась. Порция для взрослых была заметно скромнее.

Катя вошла в столовую. Звякнула ложка о край котла. Агафья обернулась, её улыбка на миг застыла, затем стала ещё шире, но в глазах мелькнула тревога.

— Екатерина Михайловна! Здравствуйте! Проверяете? Всё по норме, всё честно!

— Агафья Степановна, — голос Кати прозвучал ровно, профессионально, но внутри всё оборвалось. — Норма на ребёнка — сто двадцать граммов каши на выходе. Норма на сотрудника — сто пятьдесят. Покажите, пожалуйста, вашу раздаточную ложку и мерный стакан.

Лицо поварихи опало. Она молча протянула ложку и жестяной стакан с нанесёнными рисками. Катя взяла чистую тарелку, сбросила на неё ложку каши из котла, затем — ещё одну, «взрослую» порцию. Подошла к небольшим лабораторным весам, стоявшим тут же, на подоконнике — их принесли сюда специально для контроля.

Тишина в столовой стала звенящей. Дети перестали есть, наблюдая широкими глазами. Воспитательницы замерли.

Весы подтвердили догадку. Детская порция — около ста тридцати граммов. Взрослая — едва сто сорок. Разница — не в пользу взрослых, но и детская норма была превышена за счёт взрослых.

— Вы кладёте детям больше нормы, — констатировала Катя, и её собственный голос показался ей чужим, металлическим. — За счёт урезания порций персоналу.

Агафья вспыхнула, её добродушие испарилось, сменившись обидой и злостью.

— Да они же дети! — вырвалось у неё. — Маленькие, растущие! Им нужно! А мы, взрослые, — потерпим! Вы же сами говорили — приоритет детям! Я ж не себе, я им!

— Приоритет — это не значит нарушать утверждённый расчёт! — Катя повысила голос, и сразу же одёрнула себя. Она видела, как вздрогнула одна из девочек за столом. Она сделала паузу, снова заговорила тише, но твёрже. — Утверждённый расчёт — это баланс. Если каждый повар в каждом цехе будет «добавлять детям», то через неделю у нас не останется ничего ни для детей,