Греймист Фейр. Дом для Смерти - Франческа Заппиа

Внутри лавки было темно и сильно пахло солью, медью и опилками. Ремесло Юргена зависело от удачи: если охотники – достаточно смелые, чтобы углубляться в лес, – возвращались с добычей, они отдавали туши ему на разделку в обмен на лучший кусок мяса. Остальное распродавалось первым явившимся покупателям. В Греймист Фейр каждый участвовал в торговле и обмене. И каждый хотел мяса, так что Юрген ни в чем не нуждался. Яйца, молоко, шерсть, платье, починка лавки и жилья, новые ножи – все у него было. Лизель однажды подслушала, как Дагни в шутку сказала, мол, и жену Юрген тоже выторговал, иначе никто бы за него не пошел.

Тогда слова показались Лизель несправедливыми. Да, Юрген легко выходил из себя и впадал в гнев, но это не означало, будто внутри у него не было ничего хорошего.

Теперь она считала, что судила чересчур милосердно.

В лавке за стойкой продавца располагалась следующая дверь. Рядом с ней Юрген хранил несколько маленьких свечей. Лизель положила нож, зажгла одну и сразу беззвучно выругалась, сообразив, что нож придется сунуть в карман, иначе прикрывать пламя свечи второй рукой не получится. Спрятав ножик, она прислушалась, нет ли каких звуков в доме, а потом прошла через дверь за стойкой.

Вонь усилилась. За дверью обнаружилось длинное помещение, по которому были расставлены разделочные столы, почти черные от пятен, а с потолка к темному полу тянулись крюки для туш. Бесчисленные ножи Юргена висели на стенах и как будто росли из деревянных подставок. Ножей было так много, что Лизель в жизни бы не заметила пропажи одного, не лежи он сейчас у нее в кармане.

Она протиснулась в помещение и подпрыгнула от неожиданности, когда свет свечи упал на мертвенное лицо на полу.

Лизель быстро закрыла рот рукой, чтобы удержать крик. Не лицо. Череп. Возможно, олений. Чистый, плоть полностью выскоблена. С длинной полки над головой целый ряд похожих черепов таращился на девушку пустыми глазницами. Один, наверное, просто свалился. Лизель осторожно обошла череп.

Отсюда две двери: одна налево, другая направо. Левая вела в жилую часть. Лизель видела ее с обратной стороны и понимала, как та соотносится с другими помещениями внутри дома. А вот двери направо девушка не припоминала. Насколько она знала, первый этаж дома шел до самого конца лавки, но там, где должна быть эта дверь, в стене был просто выступ, примыкающий к очагу. Вроде места под лестницу.

Ручки на этой двери не имелось. Зато висели крюки и веревка – тяжелая толстая связка, будто дверь не служила дверью, а являлась просто частью стены.

Потом до девушки дошло, что так и было задумано: это и должно выглядеть как часть стены. Лизель сама распознала дверь лишь потому, что резкие тени от свечи показали ей едва заметную щель, да бросилась в глаза истертая плитка у порога – след, где дверь елозит по камню, когда ее открывают и закрывают.

У Юргена в доме был потайной ход.

Держа свечу в одной руке, Лизель просунула ножик в щелку и поднажала, чтобы открыть дверь. Та была тяжелая, и ее приходилось придерживать, чтобы висевшие крюки не бились друг о друга. Когда дверь наконец отворилась, Лизель обдало холодом и затхлостью глубокого подземелья. Снаружи бесновался ветер. Шарик свечного света выхватил из тени всего несколько деревянных ступенек. Из черноты внизу не доносилось ни звука.

Вряд ли это был погреб. Никто не прячет дверь в погреб, разве только Готтфрид, боявшийся воровства до паранойи. В любом случае посмотреть не помешает, мало ли что там. Тем более сюда идти безопаснее, чем в жилую часть, где с большей вероятностью может объявиться сам Юрген.

Проверяя ступеньки на скрип и держа свечу перед собой, девушка осторожно спускалась по лестнице в темноту. Несмотря на вой ветра снаружи, Лизель не хотела рисковать: Юрген не должен был услышать ни малейшего звука. Очень скоро деревянные ступени и тесные стены уступили место земляному проходу. Тот шел вниз, под дом, потом заворачивал и закручивался по спирали все вниз, вниз. Лизель не могла даже представить, сколько времени понадобилось, чтобы такое выкопать. Юрген, по всей видимости, справился сам: любой помощник давно бы проговорился о туннеле под мясной лавкой. Если только этот ход не прорыли давным-давно. Прикрывать огонек свечи больше не было смысла, освободившейся потной ладонью Лизель теперь сжимала нож. Шум бури за ее спиной постепенно сходил на нет.

Под землей стояла тишина. Лизель добралась до ворот, сколоченных из массивных досок и запертых на замок. Сработаны они были грубо – совсем не похоже на дело рук Ульриха, – однако выглядели вполне прочными. За воротами царила темнота, но Лизель чувствовала близость стен и низко нависающий потолок. В ноздри бил зловонный запах, какой бывает от немытых тел и человеческих испражнений. Холод пробирал до самых костей. Никакой это не погреб, и ворота здесь не для охраны припасов.

Звякнуло что-то металлическое. Лизель стиснула зубы. Девушка остро ощущала: за ней кто-то наблюдает, кто-то, кого она не видит. Лизель застыла на месте.

И услышала дыхание.

5

Лизель попятилась от ворот, споткнулась, охнула, пламя свечи затрепыхалось от неловкого движения. Из помещения донесся тихий вскрик:

– Нет!

Юный голос. Ребенок. Снова звякнул металл – сдвинулись цепи. Из темноты выбралась тощая бледная фигурка. Маленький мальчик с недавно стриженными волосами и перемазанным грязью лицом. Забрякали другие цепи. Худые руки появлялись из мрака, хватали парнишку за руки и рубашку, тащили назад. Он отбивался и вырывался.

– Оливер? – выдохнула Лизель.

Оливер, младший сын Ады Бош, повернулся к ней. В свете свечи он выглядел как смерть и смотрел черными бездонными глазами.

– Ты пришла выпустить нас отсюда? – спросил он.

Лизель сглотнула подступившую к горлу желчь и сделала шаг к воротам.

– Нас?

Из сумрака появлялись глаза, поблескивавшие в свете язычка пламени. Лизель насчитала троих детей, помимо Оливера. Девушка не могла рассмотреть их лица, но если это пропавшие деревенские дети, то времени они провели здесь изрядно.

– Он держит ключи там, на стене, позади тебя, – сказал Оливер, тыча куда-то пальцем.

Лизель нашла ключи. Связка висела на гвозде, вбитом в стену так далеко и высоко, что никто из детей не смог бы до него достать. Два ключа – старинные, тяжелые. Если бы Юрген таскал их на себе, любопытных