Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

class="p1">Великий князь промолчал. А что говорить? Что ему кровь из носа требовался успех? Что рождение у бесстыжей царицы сына Петра поколебало положение Цесаревича? Он грезил о славе — той славе, которая на короткое время вознесла на вершину успеха ненавистного Скобелева. Ради этого он был готов даже к столкновению с англичанами. Отсюда до Герата 500 верст, вряд ли индийское правительство останется безучастным к случившемуся на этой богом забытой реке. Война? Нет, скорее пограничный конфликт, чреватый войной. И он бы мог так все устроить, чтобы прославиться как миротворец. Кто знает, вдруг отец простит и вернет в Петербург — к Дагмаре, детям? Он не решился тащить их в Азию и безмерно от этого страдал.

Наутро прибыла эстафета из далекого Ташкента, привезла письмо от жены. Минни сообщала последние новости из Франции, да такие, что заставили цесаревича похолодеть.

«Твой глупый младший брат лишился права на престол вслед за Алексеем. Вот же любитель дышать в затылок — сперва отправился за Алексеем во Францию, чтобы поддержать, а вместо этого увел у него любовницу, это воплощение безнравственности, Зинок Скобелеву-Богарне. И ладно бы просто избавил Алекса от его безумства — мы бы только перекрестились — так нет, вздумал на ней жениться! На разведенной! Указ о лишении Павла прав на престолонаследие последовал незамедлительно. Из всех Александровичей остался только ты, мой дорогой и любимый душка Саша, а я все еще Цесаревна. Пока цесаревна — ты же понимаешь, что Великий князь Петр, хоть и младенец, но угроза нашему счастью?»

Александр смял письмо в кулак, рванул воротник мундира, его крупную плотную фигуру сотрясла дрожь. Эти Скобелевы! Их уши торчат повсюду, даже из постели братьев! Ну подожди, Белый генерал! Придет время — за все ответишь сполна!

Не в силах сдержать свою ярость он бросился вон из палатки, чуть не лишившись короткой круглой шапки из овчины.

— Коня!

Казаки-конвойцы пристроились по бокам и сзади, поскакали в пустыню. Ветер бил в разгоряченное лицо, цесаревич скакал по прямой, не разбирая дороги.

Никто не заметил, как на пределе видимости часовых азиат в халате и чалме поднял уложенного в барханах темного коня и понесся стремглав параллельным курсом. Он домчался до балки, где прятался небольшой отряд. С одного взгляда на их винтовки опытный человек понял бы, что это не обычные разбойники, разжившиеся по случаю берданками или энфилдами, и даже не элитные воины бухарского эмира, тайфурчи, с их двухметровыми фузеями. Нет, у этих смуглых текинцев за спинами висели новейшие «Мартини-Генри» — оружие величайшей редкости среди воинов пустыни.

— Он поскакал на запад, вдоль реки, всего с несколькими телохранителями! Если вернется той же дорогой, у нас появится шанс.

Туркмены не стали терять времени — быстро нашли удобное место для засады, увели коней, затаились.

Когда увидели возвращающуюся группу, старший, целью которого должен был стать главный урус, передернул затвор со словами «проглатывающий гнев, прощающий людей». Палец лег на спусковой крючок, приклад вжался в плечо.

— Бог любит добронравных, — он нажал на спуск и добавил, как положено правоверному при стрельбе: — О, сущий Бог, это свет!

Всадник в странной шапочке, настоящий пахлаван, взмахнул руками и полетел с коня. Под треск выстрелов английских винтовок за ним на каменистую землю падали казаки.

— Сахиб-сардар будет доволен, — мрачно проронил главарь и приказал всем уходить, с горьким сожалением бросив свою винтовку на притащенный с собой свежий труп.

* * *

Ежегодная разбивка новобранцев в Михайловском манеже — одно из важнейших событий не только в гвардии, но и лично для государя. Он ее никогда не пропускал. Процедура нелегкая — требовалось отобрать именно тот тип, коий соответствовал традициям полка: в семеновцы — высоких, белокурых, желательно с голубыми глазами, в преображенцы — дюжих парней темной или рыжей масти, в Конную гвардию — красивых брюнетов, в егеря — широкоплечих и широколицых шатенов, в павловцы — невысоких курносых брюнетов. Начиналось все рано утром и длилось до вечера. Приемщикам приходилось изрядно потрудиться.

Все обширное пространство манежа, где так славно два с половиной года назад я судил гвардейскую джигитовку, было заполнено восемью сотнями взволнованных парней в самой разнообразной одежде и стриженными под машинку. Сундучки за спинами построенных в три кривых ряда «армяков», гул голосов, все словно в тумане от испарений, крепкий запах от онучей и смазанных дегтем крестьянских сапог.

— Смир-на! Сейчас командир корпуса с вами поздоровается, — прокричал я, выйдя, как старший из генералов, вперед. — Отвечайте ему «Здравия желаем, ваше Сиятельство!»

Наступила тишина, прерываемая шепотками: «Скобелев, Скобелев».

Вперед вышел командир корпуса, принц Ольденбургский.

— Здравствуйте, молодцы, будущие царские гвардейцы!

В ответ послышался нестройный ответ, некоторые охламоны принялись даже кланяться и титуловать принца «барином». Ну да ничего, и месяца не пройдет, как из вас бравых солдатушек сделают. Где-где, а в гвардии это умели отлично.

Принц двинулся на правый фланг, добрался до самого богатырского молодца и, приподнявшись на цыпочки, мелом на его груди начертал «I».

— Преображенский! — здоровенный унтер пустил новобранца волчком в группу приемщиков.

Парня крутили унтера-приемщики — такова традиция, ничего с ним не сделается, в конце недолгой ребячьей забавы он попадет в заботливые руки однополчан.

Началась борьба за красавцев. К корпусному принялись бегать офицеры с просьбой отдать им того или иного парня.

— Вот этого нам! — тыкал в грудь новобранца адъютант измайловцев.

— Бог с вами, это же вылитый семеновец, — изумился Александр Петрович.

— Брат у него в 1-й роте второй год служит.

— Забирайте, — и цифра «III» появилась на выкачанной колесом груди.

От забавных картинок разбивки меня отвлек помощник главнокомандующего войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, генерал Гурко, он же временный губернатор столицы.

— Как дела в вашем корпусе, Михаил Дмитриевич?

Уже год, как закончилось мое диктаторство, мне сунули в зубы графский титул, чтобы я не расстраивался, и по моей просьбе доверили 4-й корпус в Виленском военном округе. Там я по согласованию с Милютиным вовсю экспериментировал, постепенно превращая три пехотные и одну кавалерийскую дивизии в нечто небывалое в русской армии. Интерес Гурко понятен, слухи ходили самые невероятные, но я держал все в глубокой тайне.

А начиналось все с нелепых предубеждений, в Белостоке.

— Михаил Дмитриевич, вы нам не доверяете? — голос молоденького корнета в гусарской форме звенел от обиды.

Командир дивизии генерал-майор Толпыго открыл было рот, чтобы отчитать юнца, но я успел его упредить:

— Отчего же,