Змий из 70х II - Сим Симович

Ал стоял над вскрытой грудной клеткой. Его длинные пальцы по запястья погрузились в горячую, скользкую от крови рану. Он не видел разорванного сосуда — он его чувствовал.

Там, под куполом диафрагмы, возле самого перикарда, жизнь пациента утекала сквозь пальцы хирурга с каждым сиплым вдохом дыхательного мешка.

— Давление сорок на ноль! — сорванным голосом крикнул анестезиолог. — Пульс на сонных артериях еле бьется. Ал, он уходит!

— Не в мою смену, — сквозь сжатые зубы процедил Змиенко.

В его фиалковых глазах горел стальной, неконтролируемый азарт. Азарт абсолютной власти над смертью.

— Нина. Сосудистый зажим Блелока. Иглу с нерассасывающейся нитью. Самую тонкую, что у нас есть.

Операционная сестра сработала с феноменальной скоростью. Инструмент лег в ладонь дока с идеальной точностью. Никаких лишних движений. Никакой паники. Только математически выверенная биомеханика двух профессионалов, понимающих друг друга без слов.

Ал чуть сместил указательный палец левой руки, которым зажимал брешь в сосуде. Из-под подушечки мгновенно толчками ударила алая кровь, заливая обзор.

— Отсос на максимум, — бросил хирург.

Трубка с влажным хлюпаньем осушила поле ровно на долю секунды. Этого времени Змию хватило.

Металлические бранши зажима сухо щелкнули, намертво перехватывая края разорванной артерии. Кровотечение остановилось как по волшебству.

— Есть, — глухо выдохнул доктор. — Давление?

— Шестьдесят на сорок… Семьдесят на сорок! — в голосе анестезиолога зазвучала сумасшедшая надежда. — Поползло вверх! Ал, ты просто бог!

Смирнов, вжавшийся спиной в кафельную стену, издал тихий, истеричный смешок. Он только что своими глазами увидел чудо. То, что по всем законам медицины и учебникам профессора Давыдова должно было закончиться летальным исходом прямо на столе, сейчас пульсировало жизнью.

— Я не бог, я просто хорошо знаю анатомию, — холодно отрезал Змиенко.

Он взял из рук Нины иглодержатель.

Началась самая тонкая, ювелирная часть работы. Сшить сосуд у самого сердца, когда оно бьется в рваном, неровном ритме, — задача для единиц во всем Советском Союзе.

Ал шил. Плавно. Гипнотически четко. Каждое движение кисти было рассчитано до миллиметра. Игла ныряла в ткани, стягивая края разрыва аккуратным, непрерывным швом.

В операционной стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком. Все взгляды были прикованы к рукам дока.

Спустя двадцать мучительно долгих минут Ал наложил последний узел. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, снял зажим.

Шов держал идеально. Ни единой капли крови. Сосуд ровно пульсировал, гоняя жизнь по телу спасенного парня.

— Порядок, — Змиенко выпрямился, чувствуя, как свинцом налились плечи. Он отбросил окровавленный инструмент в лоток. — Нина, проверь плевральную полость на сгустки. Смирнов!

Дежурный врач вздрогнул, отлипая от стены.

— Да, Альфонсо Исаевич?

— Вставайте к столу. Зашивать грудную клетку вы умеете, или мне и это за вас сделать?

— Умею! Всё сделаю в лучшем виде! — Смирнов бросился к раковине мыть руки, готовый сейчас молиться на этого сурового человека с африканским загаром.

Ал стянул маску, обнажив уставшее, бледное лицо. Ночь взяла свое, выжав из него все силы, но результат того стоил. Смерть в Третьей городской сегодня потерпела сокрушительное поражение.

Он толкнул спиной маятниковую дверь и вышел в предоперационную.

Сорвал с рук резиновые перчатки, бросил их в урну. За окном занимался бледный, седой февральский рассвет. Метель утихла, оставив после себя лишь огромные сугробы, искрящиеся в свете уличных фонарей.

Ал умылся ледяной водой прямо из-под крана, смывая с лица пот и напряжение. В голове билась только одна мысль — вернуться домой. В тепло. К ней.

Через полчаса дежурная «Волга» уже тормозила у подъезда сталинской высотки.

Змиенко бесшумно открыл дверь квартиры своим ключом. В прихожей горел приглушенный свет ночника. Из кухни доносился едва уловимый аромат свежезаваренного чая с чабрецом.

Лера не спала.

Она сидела за кухонным столом, укутавшись в пушистый шерстяной плед поверх тонкого халата. Перед ней стояла нетронутая чашка. Увидев его, девушка мгновенно поднялась.

Ал молча снял пальто. В его глазах отражалась вся тяжесть прошедшей ночи, смешанная с запахом эфира и крови, который, казалось, намертво въелся в кожу.

Лера подошла вплотную. Никаких лишних вопросов об исходе операции. Она всё прочитала по его лицу. Балерина просто обняла его, крепко прижимаясь всем телом, и уткнулась лицом в широкую грудь хирурга.

— Ты совсем замерз, — тихо прошептала она, согревая его ледяные пальцы в своих ладонях. — Пойдем в кровать. Я тебя согрею.

Ал закрыл глаза и зарылся лицом в ее пепельно-рыжие волосы, вдыхая родной, успокаивающий аромат. Ради таких моментов стоило вытаскивать людей с того света и бороться со всей неповоротливой советской системой.

Тяжелый бархатный занавес с глухим шорохом опустился, отрезая залитую светом сцену от зрительного зала.

В ту же секунду театр взорвался оглушительными, неистовыми овациями. Московская публика, не привыкшая к такой откровенной, первобытной страсти на академической сцене, была буквально парализована трактовкой новой «Кармен». Валерия не просто танцевала — она проживала каждый такт, бросая вызов всей чопорной советской цензуре.

Альфонсо Змиенко сидел в полумраке правительственной ложи. Его лицо оставалось бесстрастным, но в потемневших фиалковых глазах полыхала абсолютная, собственническая гордость.

Он поднялся, застегнул пуговицу идеально скроенного импортного пиджака и неспешно вышел в фойе.

В антракте театральный буфет гудел, как растревоженный улей. Пахло дорогим французским парфюмом, коньяком и свежей типографской краской программок. Элита столицы жадно обсуждала первый акт.

Ал подошел к мраморной стойке, взял заранее заказанный бокал армянского коньяка и прислонился к колонне.

В нескольких метрах от него образовался напряженный кружок. В центре стоял тот самый грузный чиновник из Минкульта в мышино-сером костюме. Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами от возмущения.

— Это возмутительно! — вещал чиновник, брызгая слюной, обращаясь к бледному главному балетмейстеру. — Это не советское искусство, это какое-то парижское кабаре! Юбки бесстыдно коротки! Никакой производственной морали! Мы немедленно созываем комиссию. Я лично поставлю вопрос о снятии этой… этой примы с роли! Ей не место на сцене Большого!

Балетмейстер испуганно моргал, пытаясь подобрать слова для защиты, но не смел перечить партийному функционеру.

— Кого вы собрались снимать с роли, товарищ?

Глухой, ровный баритон разрезал гвалт театрального фойе, как хирургический скальпель.

Ал шагнул к группе. Высокий, широкоплечий, с темным африканским загаром, который пугающе контрастировал с бледными лицами столичной богемы. Змиенко двигался плавно, но в каждом его шаге чувствовалась смертельная, неотвратимая угроза.

Чиновник осекся и непонимающе уставился на подошедшего.

— А