Сингония миров. Смотрящие - Валерий Петрович Большаков

обитаемый отсек. Ну, понятия «спустился» или «поднялся» весьма относительны в состоянии невесомости, но я-таки добрался до своей каюты, благославляя статус начальника — мое временное место жительства ни с кем делить не придется. Лично для меня это большой плюс.

Хотя и термин «каюта» был большим преувеличением — узкая койка-диванчик занимала почти всё место, оставляя узкую полосу у двери, устеленную миниатюрным ковриком. Да и ложиться надо умеючи, ибо сверху нависали шкафчики, а сбоку наличествовал откидной столик — под круглым экраном, изображавшим иллюминатор…

В салоне «Волги» гораздо просторней!

Я щелкнул клавишей, и «за окном» округлился бок модуля станции, а чуть дальше просвечивала лиловым панель солнечных батарей. У меня даже ноги ослабели.

Сколько же я выбивал, выклянчивал этот полет… Сколько суеты разводил… И даже, мне кажется, сам толком не понимал, что же Первая межзвездная значит для меня, для моих друзей, для человечества. Да я и сейчас не понимаю… Хм…

А много ли разумения было лет за пять до «хронодиверсии»? Да, я тогда осознавал, что мое вмешательство здорово изменило мир «Альфы» — к лучшему, ко всеобщему счастию и благоволению во целовецех.

Но ведь именно мое вмешательство, все эти микроскопические да макроскопические воздействия, и поставили мир на грань уничтожения! И мы, создав невероятные трудности, героически преодолели их…

А сейчас? Что происходит сейчас? Что тянет меня к звездам поближе? Обычное неуемное любопытство? Или тому иная причина, неведомая пока?

«Да какая тебе разница? — усмехнулся я. — Лети и радуйся!»

— Слушайте все! — разнеслось по кораблю. — По местам посадочного расписания! Приготовиться к старту!

Тот же день, позже

«Альфа»

Французская Полинезия, Те Хенуа Эната [1]

Пятрас Вайткус с малых лет гордился отцом, хоть и втайне. Жаль, очень жаль, что они не свиделись — папа умер, когда сын был крикливым и зело прожорливым младенцем.

Маленький Пятрас спрашивал маму, каким был папа, но что могла рассказать любящая женщина? Хорошим был Арсений, надежным, смелым, сильным, а уж друзьями как богат… До сих пор помнят Арсения Ромуальдовича, по всему Союзу!

И каким же потрясением стали для мальчика папины награды… Их было много, и не медальки к тридцатилетию Победы, нет — сплошь ордена Ленина и Красного Знамени, золотые звезды Героя Советского Союза!

А потом к ним в Ялту, на годовщину, приехали седые, но крепкие, быстроглазые дяденьки из КГБ. Они пили, не чокаясь, и вспоминали о герое невидимой войны, «Ромуальдыче», что еще в тридцать девятом внедрился в СД, служил по ведомству Шелленберга, и дослужился до штандартенфюрера.

Легендарный Эрих Войтке! Не придуманный Штирлиц, а настоящий, живой! Родной…

Пятрас никогда не признавался в своих чувствах к отцу, в этой мешанине любви, жалости и гордости, но желание стать таким же, как папа, появившись однажды, еще в первом классе, лишь крепло, постепенно обрастая деталями и оформляясь в твердое намерение — стать курсантом Высшей школы КГБ.

Школу обычную, среднюю, он закончит если не с золотой медалью, то с серебряной точно. И языки… И спорт… И внешние данные!

Черноволосый и смуглый, Вайткус-младший годился бы в натурщики Полю Гогену. Вылитый полинезиец! Пятрас в маму пошел, а та — коренная таитянка. И не простая, а знатная — правнучка Марау Таароры, последней королевы Таити!

Жаль, конечно, что мамуля далека от тайных дел Она вся такая… обыкновенная, что ли. Заботливая, хлопотливая…

— Пятрас! — донесся голос из номера. — Ты где?

— Я на балконе, мам!

— Горе ты мое! — начались охи и ахи. — Я же говорила тебе, чтобы не выходил, на улице стреляют!

— Ну, ма-ам…

— Ладно, ладно… Молчу. Собирайся, давай!

— Куда опять? — заворчал Пятрас. — На экскурсию?

— Сегодня у нас морская прогулка. На яхте!

— Я щас!

Там же, позже

Голопузый Кеахи в выгоревших добела джинсовых шортах важно держался за штурвал. Его сытое, полное лицо не слишком отражало мужественность древних мореходов, но шкипер старался — твердой рукою он вёл яхту «Аотеа» курсом норд-вест.

Правда, называть яхтой грязноватое суденышко Вайткус постеснялся бы — он топтал палубу старой шхуны, что десятки лет подряд обходила дальние острова, собирая копру, и кокосовый запах намертво въелся в дерево, пропитывая сам воздух в тесных каютках, разгороженных плетенками из бамбука.

Однако туристы просто обожали плаванье под парусами, и Кеахи тщился соответствовать ожиданиям. Океан, эта лазурная прорва, что плескалась вокруг, как будто помогала капитану — невероятный сияющий простор раскидывался от горизонта до горизонта, открывая громадное небо, где кружили фрегаты, похожие на огромных, перекормленных ласточек.

Маруата подошла неслышно и остановилась за спиною сына, держась рукою за туго натянутый штаг.

— Даже здесь попахивает революцией, — сказала она негромко. — Разговаривала сейчас с Хеми… Да ты его видел — кок здешний. Сам-то он откуда-то с Гавайев, крещён Джеймсом, а в прошлом году стал зваться на океанийский манер — Хеми. А Тавита был Дэвидом, а Паора по паспорту… то ли Пауль, то ли Павел. Кстати, тебя они, знаешь, как зовут? Питера! Ударение на «е».

— Запомню, — улыбнулся Пятрас, и встрепенулся. — Чу, слышу пушек гром…

С моря докатилось низкое грохотанье.

— Как мы вовремя, — процедила Маруата, сумрачно глядя на запад.

— Думаешь, это «астроплан»? — с надеждой спросил Питера.

— А что ж еще? Остров Эиао — слева по борту!

Словно подтверждая сей факт, трубно взревел Кеахи, рассылая матросов. Те забегали, распутывая узлы, перетягивая канаты, с тревогой поглядывая на ясную высь… Заскрипели гики, обмахивая палубу. Паруса сдулись, теряя ветер, но шхуна увалилась, и грот со стакселем наполнились снова.

— Вон он! — воскликнула Вайткене.

— Вижу! — выдохнул Пятрас.

Далеко-далеко сверкнула металлом искра, быстро вырастая до блестящего веретёнца с несерьезными крылышками в хвостовой части.

— Это «Гермес»!

Астроплан пронесся, оставляя звук позади, и совершенно неожиданно исчез за яркой, мертвенно-лиловой вспышкой, обрывая громыханье.

Проморгавшись, Вайткус увидал страшное — в голубом небе разошелся черный круг, видимый, как овал, и это была не туча. Пухлые облака, гонимые пассатом, вдруг расплылись белёсыми струями, затягиваясь в черноту, и лишь теперь по океану прокатился непередаваемо низкий хтонический рык.

Пятрас сглотнул. Там, на высоте, открылся космос сопредельного пространства, тамошняя бесконечность и пустота. С чудовищной скоростью воздух уходил в «черную дыру», увлекая за собой облака и птиц.

Считанные секунды спустя «прокол» схлопнулся, но внезапной скважности хватило, чтобы всколыхнуть атмосферу на сотни километров вокруг. Океан посерел, мгновенно покрываясь рябью.