Трюм - Мег Смиттерман

Подняв руки, я смотрю на ладони; чувство медленного удушья зарождается в основании горла, прямо над ключицами. Я чистая. Крови нет. Никакого густого, удушающего красного цвета. Я переворачиваю руку, затем наклоняюсь, чтобы посмотреть на комбинезон. На нем нет и следа этой ужасной… ужасной красноты, пропитавшей меня.

Сглотнув ком в горле, я сажусь на кровать, пока колени не подогнулись. Я всё это выдумала? Нет; это было так реально. Это не был сон. Это не сон. Я уже проснулась.

И всё это время далекий звук давит на мой мозг. Жужжащее эхо в черепе.

Я решаю, что вообразила кровь на руке. Это была галлюцинация. А у кого бы их не было в глубоком космосе?

— Я нахожусь в экстремальных условиях, — говорю я вслух; мой голос тихий и дрожащий. — Людям не суждено годами находиться в стазисе, или встречать пришельцев, или натыкаться на космические корабли, которые выглядят не так, как они выглядят на самом деле.

Я делаю глубокий, медленный вдох. Ну конечно. Ну конечно.

— Это всё корабль.

Мой голос звучит увереннее, и звук собственной уверенности помогает успокоить нервы. Далекий гул теперь кажется почти дружелюбным, теплом в самой моей сердцевине.

— Частота корабля сбивает мой мозг с толку, — продолжаю я. — Может быть, это сбой, ошибка. Мне показалось, что я видела кровь, которой там не было. Но она не была реальной. Сейчас я почти в бреду, ищу объяснение, которое имело бы смысл, — она не была реальной. На самом деле у меня не было галлюцинаций. Я не схожу с ума. Это всё корабль.

Волна облегчения накатывает на меня. Всё в порядке. Я просто посижу здесь немного, приду в себя, а потом позову Дориана. Он поможет мне найти дорогу обратно в мою комнату.

Вздохнув, я откидываюсь на кровать. Я могла бы даже вздремнуть, или… Я замираю. Что-то впивается мне в спину. Раздраженная, я сажусь, тянясь под одеяло, чтобы вытащить мешающий предмет. Я поднимаю его.

Карандаш.

Я вглядываюсь в деревянную штуковину, на мгновение сбитая с толку, почти онемев. Что здесь делает карандаш? А затем я начинаю видеть его, видеть по-настоящему, и внезапно меня начинает тошнить. Я знаю этот карандаш. Он весь испещрен вмятинами, десятками маленьких следов от укусов там, где кто-то впивался зубами в дерево. На одной стороне карандаша выцветающие синие буквы М. М..

Я знаю этот карандаш.

Это карандаш Махди. Я видела, как он держит его в зубах, словно испанский танцор держит розу. Наблюдала, как он постукивает им по виску, по костяшкам пальцев. Он ёрзает — раньше он постоянно им ёрзал. Он принадлежал ему.

Все мое с трудом завоеванное спокойствие мгновенно растворяется.

Я закована в лед, не в силах и не желая до конца осознать, что держу в руках. Мог ли это быть еще один сбой? Но почему? Почему это, почему именно эти предметы?

Трясясь так сильно, что я едва могу справиться с собой, я лезу в карман комбинезона и достаю расческу Василиссы. Я держу эти два предмета рядом. Их не должно быть на этом корабле. Их нет на этом корабле.

Неужели?

— Дориан, — зову я; имя застревает в горле, слабо и испуганно. — Дориан.

Он мой якорь, почему бы мне не позвать его? Он делал всё, чтобы успокоить меня. Всё слишком громко и слишком тихо, и сейчас он — всё, что у меня есть.

Медленно я поднимаюсь с кровати, охваченная ужасным и всепоглощающим чувством, что Махди был здесь. В этой самой комнате. Он был здесь, спал здесь, жевал этот карандаш здесь.

Но он не мог. Махди мертв.

Мой подбородок дрожит, и мои пальцы дрожат, и всё трясется, и мне холодно, и я потерялась на этом корабле, и далекий гул внутри меня, везде, ласкает меня, трется о мои органы, а Махди был в этой комнате.

Крик или рыдание начинает прокладывать себе путь вверх по горлу. Я не хочу выпускать это наружу; я боюсь, что если я это сделаю, что-то услышит меня и заставит замолчать нежными руками, и я буду потеряна навсегда.

Дверь со щелчком открывается.

Глава 12

— Ами. — Мое имя в его устах: и вопрос, и утешение.

Я бросаюсь в его объятия прежде, чем успеваю себя остановить. Он — мое единственное утешение здесь, единственное тепло, единственные объятия. И в своем ужасе, когда этот гул вторгается в мои чувства, я отчаянно нуждаюсь в нем. Он принимает меня так, словно был рожден для того, чтобы держать меня, обхватывая мое тело руками и прижимаясь щекой к макушке; моя грудь прижата к его груди, а наши сердца бьются в такт.

— Тшш, — говорит он, пока я задыхаюсь и всхлипываю; его пальцы медленно гладят меня по волосам, большой палец массирует основание черепа. — Не волнуйся. Ты в безопасности. Я не позволю ничему причинить тебе вред. Ты в безопасности.

И я ему верю.

Мои руки вцепляются в его рубашку на спине, словно я упаду в ту же секунду, как отпущу его, и проснусь замороженной в стазис-капсуле, застрявшей между жизнью и смертью. Если я отпущу его, то буду вечно бежать по кровоточащему коридору. Или упаду в бездонный колодец, и гул корабля окутает меня, пока я не разобьюсь на миллиард частиц.

— Я боялся, что это случится, — выдыхает он почти неслышно. Словно разговаривает сам с собой, где-то далеко. — Я пытался предупредить тебя… Я не могу это контролировать…

Ни одно из его слов не имеет для меня смысла. Да и не должно. Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него — на это существо, которое не является человеком, но которое на ощупь, запах и слух кажется настолько до боли знакомым, что щемит в груди. В глазах стоят слезы, лицо мокрое, нос заложен.

Когда я тянусь вверх, чтобы зарыться пальцами в его волосы и притянуть его лицо к своему, в этом нет ни капли здравого смысла. Я этого не планирую. Я просто прижимаюсь губами к его губам и пью его.

Он отвечает так, как ответил бы человек. Его плечи расслабляются, и он тает во мне, одновременно усиливая хватку и становясь мягче. Тихий звук в его горле говорит о том, что ему это нравится. То, с какой пылкостью он отвечает на поцелуй, говорит о том, что он этого хотел.

Я начинаю тонуть в ощущениях от него. Меня переполняют эмоции, я цепляюсь за него как за спасательный круг, а