Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

class="p1">Или не какая-то? Философы в деньгах не нуждаются, и доступ к целителям у них есть. А перелом мизинца не выглядит слишком серьёзной травмой, чтобы нельзя было выправить. Если это не простой перелом.

— Карп Евстратович, надо заканчивать, — напомнил о себе Николя.

— Сейчас, — Глыба положил обе руки на плечи девочке. — Аня, расскажи.

— Что?

— Всё, что знаешь. Я сейчас уйду, а ты расскажешь. Где познакомилась со своим ухажёром. Через кого. Кто знал о ваших встречах. Всё, что только вспомнишь.

— Иначе что?

— Иначе, — сухо произнёс Шувалов, — я закрою твою душу здесь, может, не на веки вечные, но на пару сотен лет. А потом мы уйдём.

От этой угрозы и меня пробрало.

— И будет в своём праве, — согласился Глыба. — Карп… ещё кое-что… они спорили. Не при нас, но когда долго сидишь в темноте, слух обостряется. Это было всего раз. Нет, случались споры по поводу энергетических потоков, калибровке и прочее. Но это скорее рабочие вопросы. А в тот раз… я уже завершил сборку стелы. Честно, не знаю, для чего она предназначалась, но находиться рядом с ней было неприятно. Как будто она не отсюда. Не из этого мира. Они проводили испытания. То трое. То двое. В тот день появился старший. Принёс воду. Еду. Одеяла. Одежду, которая была раньше нашей. Он долго стоял. Смотрел. Я решился. Я сказал, что выполнил заказ. Что понимаю, я им нужен. И готов работать дальше. Принести клятву, причём любую. На крови, на силе. На душе, если понадобится. Но пусть он выведет детей.

— А он?

— Он спросил, смогу ли я сказать, сколько понадобится динамита, чтобы завалить пещеры.

Однако.

Ещё один резкий поворот.

— И будет ли у меня место, где я могу укрыться на некоторое время.

Очень интересно.

— Я ответил, что готов. А с динамитом сложно, если на глаз. Нужно изучить сами пещеры. Определить уязвимые точки. Вызвать обрушение можно, как и засыпать отдельные проходы, но внутри горы это всё чревато. Даже небольшой взрыв способен вызвать серьёзные сдвиги, если произойдёт в нужном месте. Ладно. Не о том. Он вывел меня из клетки. Мы вернулись в зал. Сказал, что я должен осмотреться. Конструкция изменилась. Появились кандалы. И когда я спросил, зачем они, он ответил, что это не совсем тот вариант, на который он сам давал согласие. Однако его мнение уже никому не интересно.

Вот тут уже я слушал, боясь пропустить хотя бы слово.

— Большего не успели. Появился другой. И ему не понравилось происходящее. Меня вернули за решетку. Но я слышал, как они ругались. Тот, что старше, заявил, что в любом исследовании должны быть границы морали. И что некоторые вещи категорически недопустимы. Что это не останется без внимания. И не стоит полагать, что здешний мир так уж пуст. Что есть твари и их хватит, а иных трогать нельзя. А тот, который моложе, ответил, что так называемые мораль с нравственностью — оковы для разума. И что все ссылки на божественное — не более, чем досужая выдумка. И что тот, первый, должен сделать выбор.

Выдох.

— А первый ответил, что выбор сделан давно. И к сожалению, вся сила мира не способна изменить последствия этого выбора. А потом куда спокойнее заявил, что я нужен. Что работы ещё много, а хороших специалистов, наоборот, мало. И раз уж здесь всё закончено, то имеет смысл перевести нас в другое место.

— Усадьба, — сказал мальчишка. — Папа, я тоже слышал. Он сказал, что перевести в Усадьбу. Что оттуда мы точно никуда не денемся. А второй сказал, что вопрос рассматривается. И надо ждать. А тот спросил, чего ждать. А второй ответил, что пробного запуска. Что образцы отловлены. И скоро доставят. И что после этого запуска и будет всё понятно. Вот… они ушли. И несколько дней было тихо. Приходили, но только, чтобы убрать или еду оставить. А потом нам принесли лимонад. И мы уснули. И спали, наверное, долго… не знаю, сколько. А когда проснулись, то было тихо. Тихо и темно. Очень тихо. И очень темно. И… и спать хотелось. Я был такой уставший, как никогда раньше. А спать не мог. Хотел, но не мог. И просто лежал. Не шевелился. Папа тоже не шевелился почти. И никто не приходил. Мы ждали, ждали, а никто всё равно не приходил. Ни первый, ни второй, ни третий, который с конфетами… а потом папа умер. И я подумал, что тоже умру, если не доберусь до решетки. И добрался. Но всё равно умер. Вот…

У меня ком к горлу подступил.

— Но я знаю, почему так случилось. Потому что она выдала. Правда, Анечка? — мальчик повернулся к ней. И девица отшатнулась. — Ты подала знак им знак. И что они сделали? С тем, кто собирался нам помочь?

— Ты опять врёшь!

— Нет! Я понял. Сейчас понял. Ты… ты тогда отказалась пить! Лимонад. Никогда не отказывалась, даже там, раньше, а тут… папа — это она! Она виновата!

— Тиша, — Глыба обнял сына. — Это уже не имеет значения. Карп, спасибо.

— За что?

— За то, что пришёл. И отпускай нас, некромант. Тогда у вас будет ещё время. Спрашивайте. И так, чтобы ответила.

— Мир тебе, — произнёс Шувалов. — И тебе, дитя. Спасибо за помощь.

А вот с душами он держался совсем не так, как с людьми. И поклон этот был искренним. Потом взмах рукой, словно росчерк пера, и воздух чуть вздрагивает, а я слышу эхо тёмной силы.

И души растворяются.

Кроме одной.

Аня, Анечка… чтоб тебя.

Она же, поняв, что осталась одна, срывается на крик. И крик этот рождает эхо. И уже кажется, что она, душа, повсюду и сразу. И даже я затыкаю уши руками, а Карп и вовсе складывается пополам, и Николя подхватывает его, что-то суёт в руки. Целительская сила здесь пахнет мятой, и запах этот напрочь чуждый миру.

— Хватит! — а теперь Шувалов зол. И окрик его подобен плети.

И плеть же в руке щёлкает, преодолевая границы кругов, разбивая вопль и позволяя мне вдохнуть.

— Решай, девочка, — Шуваловская плеть, созданная из живой тёмной силы, вьётся змеёй. И Анечка, застыв изваянием, не способна отвести от этой чёрной гадюки взгляда. — Ты или говоришь сама, или он уходит,