Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

— Дядя…

— Ты это заслужила, — перебил Шувалов. — Так что думай.

— А если я скажу? — она поднимает взгляд. И глаза её черны, что омуты. Что-то мне кажется, с этой душенькой не всё так ладно.

— Я подарю тебе покой.

— А жизнь? Я не хочу покоя! Я хочу жить!

— Свою жизнь ты сама разрушила. И не только свою. Поэтому выбор простой. Покой или останешься здесь.

[1] Имеются в виду Высшие женские курсы, аналог высшего образования для женщин в Российской Империи.

рии.

Глава 9

Глава 9

В бюрократических кругах говорят о намерении правительства вполне ликвидировать старый строй полиции, в том числе и секретной, и некоторые из видных деятелей ее, именами которых пестрят теперь столбцы иностранной печати, могут очутится если не на скамье подсудимых, то, во всяком случае, за бортом их прежней деятельности. Это признается необходимым сделать до суда над А. А. Лопухиным

«Вести».

— Я… Я все скажу, дядя Карп, — девица всхлипнула, снова меняясь. Тонкие руки поднялись, и ладони упёрлись в возведенную некромантом стену. — Я многое знаю. Очень! И мне жаль. Мне так жаль, дядюшка! Я не думала, что все выйдет вот так. Я не хотела, чтобы кто-то умер! Я думала, мы вернёмся. Все мы… Я бы уехала и только.

Голосок дрожал, и по лицу потекли слезы. Вот только лично у меня им веры не было.

— А они обманули. Ванечка говорил, что любит. Что мы будем вместе. Надо только потерпеть. Немного. Ради любви. Разве вы сами не говорили, что ради любви можно горы свернуть?

Что-то мне этот разговор совсем не нравился.

— А я его любила. Я так его любила!

Ну да. Одни ради любви горы сворачивают, а другие родных предают. Каждому свое.

— Они не знают. А я знаю. И скажу. Все-все скажу. Только сил почти не осталось. И у меня. И у вас. Но есть способ. Будет проще. Легче. Говорить. Надо лишь каплю крови. Маленькую капельку!

— Нет, — голос Шувалова был сух и строг.

Губки Анечки задрожали.

— Я не желаю зла. Я не причиню. Вы же знаете. Вы же мне как родной. Или думаете, обману? Нет. Зачем мне? Мне отсюда не выбраться. Но я хочу, чтобы и они заплатили. Он заплатил. Да, я рассказала о том, другом. У него все равно не получилось бы. За ним с самого начала присматривали. Ему не верили. А попытайся папа сбежать, его бы убили. Понимаете? Я думала, что делаю лучше для всех!

Очень сомневаюсь, что ей было дело до всех.

— Кто следил? — Карп Евстратович старался говорить спокойно, но вот усталость в его голосе всё одно проскальзывала.

— Ванечка. Он и мне велел присматривать. Он хотел стать Мастером, мой Ванечка. А я была Учеником. Понимаете?

— Философы?

— Вы знаете? — девица была удивлена и неприятно, на миг её фигура вновь же пошла рябью. — Некромант, если ты не позволяешь ему меня питать, то поделись хотя бы своею силой.

Вот что-то мне это предложение не нравится. Даже больше не нравится, чем предыдущее.

— Ты же видишь, дяде плохо. Очень плохо. А рассказывать мне ещё долго.

Насколько же быстро она меняет лица. А ведь ей сколько было-то на момент смерти? Не так и много. Но и не мало. Мишка тогда про Высшие курсы говорил, а туда после гимназии поступают. Это значит двадцать точно, может, и больше. И вот гадай, то ли в ней с малых лет эта гниль сидела, то ли… хрен его знает.

Как?

Когда?

Почему вообще люди меняются? И почему кто-то становится героем, кто-то сволочью, а кто-то просто себе живёт спокойно? И главное, кто я сам тогда?

— Я видела. Не всех, конечно. Да, принято носить маски, но от них устаёшь. Неудобно, когда на тебе постоянно маска. Кожа под ней потеет, чешется. Или вот, как целоваться в масках-то? Не говоря уже о другом… так что описать смогу. Или нарисовать. А если заберешь, дашь мне тело, некромант, то и покажу. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Буду живым свидетелем. Почти живым.

Она весело рассмеялась над собственной шуткой.

— А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?

— Держи, — Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. — Его отпускай.

— Совсем?

— Совсем.

— Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.

— Помню, — сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.

Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.

— Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.

— Красота ничего не значит.

— Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.

— Прекрати.

— А Ниночка — свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…

— Фамилия Ниночки? — Карп Евстратович ухватил основное.

— Помилуй, дядюшка, — Анечка всплеснула руками. — Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.

— Куда?

Анечка подняла ладони к потолку.

— Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.

Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.

— Тим, — произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. — Готовься. Что-то не нравится мне.

— Что?

— Не знаю.