С Новым годом! - Юлия Зубарева

Витька чуть в себя пришёл: и вправду куртка синяя, фирменная, «Горводоканал» написано золотыми буквами. Сердце ёкнуло — не иначе, судьба!

— Входите, только у меня тут... такое дело, — залепетал он, потея. — Вы только не удивляйтесь. У меня там рыба в ванне лежит.

Первый раз в жизни девушку увидел — такую, что за ней хоть в прорубь, хоть в ЗАГС, хоть хоть в магазин за новым счётчиком. А тут стоит, как дурак, губами шлёпает, словно сам карпом стал, и несёт какую-то ерунду про рыбу.

— Рыбой меня не испугаешь, — махнула она рукой в пушистой варежке. — Я в коллекторе не таких ужасов насмотрелась. Жалко, что домой к полуночи не успею — еле вас нашла в этих ваших многоэтажных лабиринтах.

И, сняв сапожки, ловко проскользнула мимо него в прихожую. Он было за ней, но она дверь захлопнула и как позвала нежно, с надрывом, будто родного человека увидела:

— Карпуша, дорогой ты мой!

— Я тут! Иду! — обрадовался Витька.

Ну не сказка ли? Только увиделись — а она вон как! Оказывается, есть любовь с первого взгляда! Витька ломанулся в ванную, чуть дверь с петель не снёс. А там девица, прям в фирменной синей куртке с рыбой обнимается, как с родным братом, вся мокрая. Воду расплескали — соседей снизу теперь точно затопит. Карп, словно потерянный пёс, из воды выпрыгивает, а она смеётся и плачет одновременно, заливается, будто серебряный колокольчик.

И такая, через этот свой смех-плач, выдаёт, мол, какое счастье, что карп живой и здоровый, никто Витьке мстить не будет.

— Мстить? За что? — Витька остолбенел.

— За то, что карпа увёз! Это же дедушкин любимец, он его одного и привез с речки старой своей. Мы все его искали, сети проверяли... А он у тебя в ванной!

Девушка осторожно обняла рыбу, прижала к груди:

— Ну что, Карпуша, домой поедешь?

Виктор только руками развёл:

— Так это... выходит, ваш карп?

— Наш, наш! — она рассмеялась. — А ты, значит, тот самый Карп, про которого дед рассказывал? Мол, мужик добрый, рыбу пожалел...

— Так я же не знал! — Виктор покраснел. — Думал, дикий он, одинокий... как я...

— Ладно, прощаю. — Девушка протянула руку. — Меня Русал... Руслана зовут.

— Виктор... — он нерешительно пожал её ладонь. — А как же... рыба? Отпустить бы, а сам не знаю как.

— Смешной ты чудак-человек. Ему богатства в руки плывут, а он про рыбу думает. Ужель и вправду готов награду на свободу карпью променять?

Голову подняла, в глаза глянула — Витька будто в омут нырнул. Всё, пропал мужик, совсем пропал, с концами.

Только и осталось, что кивнуть. Мол, отказываюсь от наград — надо карпа спасать. Ещё телефончик хотел попросить, да говорю ж, не везло ему с бабами. Как язык проглотил, наш рыбачок.

— Исполню твоё желание. Можешь с нами поехать. Познакомишься... со всеми нашими.

То ли она его заморочила, то ли он сам забыл — в себя пришёл уже на том самом водохранилище. Сидит за рулём машины; позади, на пассажирском сиденье, карп, пристёгнутый по всем правилам, а рядом — Руслана. Тихо вздыхает, нежно гладит Витьку по руке и будто сказать хочет: «Кончилось, мол, путешествие, пора прощаться».

А ему хоть волком вой, хоть за карпом в воду прыгай следом.

Чем дело кончилось — толком никто знает. Свидетелей не было, а напраслину гнать неохота. Одно известно точно: уволился Карпов с завода. Теперь в Рыбохране работает. Говорят, женился, дочка у них. Дом на берегу построил, но с рыбалкой завязал — жена против.

Как Снежа Стужей стала

В этом городе, зажатом в кольцо хвойных лесов, зима была настолько суровой, что её издревле представляли живым существом по имени Стужа. Никто её, понятно, не видел, но старожилы рассказывали страшные истории про седую старуху в рваных заснеженных одеждах, чье дыхание вымораживало душу. В самую долгую ночь в году, когда тени становились гуще чёрной смолы, а луна застывала на небе мёртвым диском, она выходила из чащи, подходила к городу и с тоской смотрела на огни в окнах — и в ответ на её стылые вздохи стёкла покрывались паутиной трещин, а река стонала, сжимаемая ледяными тисками.

В прежние времена люди знали: чтобы пережить её визит, нужно зажечь живой огонь — потрескивающий на смолистых дровах в камине или танцующий на фитиле свечи. Они передавали огонь из рук в руки, от дома к дому, создавая тёплое заклинание против злых чар холода. Считалось, что делясь огнём, они тем самым согревают злую старуху, чтобы та не свирепствовала. Ритуал назывался «Утешение Стужи». Но и потом, когда в каждом доме появился яркий электрический свет, люди продолжили поддерживать эту давнюю традицию, находя её красивой и символичной. Но они не знали ни истинной цели этого ритуала, ни причины, по которой он возник.

Эту тайну хранила городская библиотека. В её хранилище, среди шкафов, набитых старыми книгами и пылью эпох, трудился Антон, худой и тихий хранитель. Он был одержим прошлым, как другие — будущим.

Сегодня, накануне ежегодного ритуала, он разбирал старый фонд и нашёл картонную папку с пометкой «Экспедиция 1953 года. Фольклорный сборник». Внутри лежали потрёпанные расшифровки интервью с последними жителями исчезнувших деревень. Один текст, подписанный «Матрёна Белая, 94 года, дер. Чертово-Болотово», сразу привлёк его внимание. Эта деревня со странным и более чем двусмысленным названием не раз упоминалась в различных этнографических публикациях прежних лет. Сухая, пожелтевшая от времени бумага источала странный запах, напоминающий дым от русской печи.

Расшифровка была испещрена пометками [неразб.] и [пауза, вздох], но Антон как-то сразу втянулся, увлечённый необычностью изложения.

«Эх, милок, ты про Стужу-то нашу расспрашивашь... Говорят нонче, зима, мол, стылая пришла. А зима, она, милок, как полушубок — сверху холодная, а под ней земля-матушка дышит, тепло хранит. А Стужа... Стужа — то душа зимы. Обиженная душа.

Было это, бают, во времена оно, когда леса были дремучее, а небо к земле поближе. Жили тут не наши-то нонешние, хрещёные люди, а Старшие, сильные. Была у них девица-богиня, Лёда звали. Праправнучка Ярилы Солнечного. Куда ступит — травушка шелковая ковром стелется, где дыхнёт — цветы распускаются. Жива