С Новым годом! - Юлия Зубарева

на подхвате, страховать. Стоит он, значит, мёрзнет, ждёт. Глядит — а откуда ни возьмись, девка идёт по пустынной заснеженной улице. На дороге ни души, все по домам сидят. Мужики наверху на морозе уши чуть не отмораживают, а она — в лёгком длинном платьице, а из-под подола — вот те крест! — ноги босые! Идёт, земли не касаясь, аж синяя уже вся, бедняжка. Лёня было куртку расстегивать, чтобы хоть накинуть на неё, согреть чуток, а она так на него посмотрела — и глазами улыбнулась, и головой покачала: мол, не надо. Печальная, что берёза плакучая зимой. Понял тогда Лёня — не застудится девка эта, не человечьего она племени. Но и уйти сам не может — уж больно глаза у неё грустные, полные какой-то небывалой, зимней тоски.

Ну, наш чудила и выкинул свой коронный фортель. Потом говорил: «Не мог я её такой печальной оставить. Хоть на минуту, а развеселить надо». Достал свой верный фонарь рабочий, потряс его, постучал ладонью, батарейки местами поменял — и стал тот фонарь перемигиваться, будто не одна там тусклая лампочка, а целый рой весёлых, разноцветных огоньков: то синим вспыхнет, то алым, то изумрудным. Устроил для неё персональный маленький фейерверк посреди снежной пустоши.

Дева подарок тот приняла, даже улыбнулась на секунду — ровно солнце из-за облаков выглянуло. И проплыла себе дальше, а снег перед ней всеми цветами радуги играть начал. Красиво-о-о! Мужики, что на вышке стояли, говорили, сперва подумали, что сполохи по небу пошли. А Лёнька рассказывал, что как пришибленный стоял, ей вслед глядел. Только и успел спросить, как её зовут. А она обернулась, рассмеялась эдак дробненько, будто льдинки просыпались, и горстью лёгкого снежка в него метнула. Лёньке глаза-то и запорошило, пока протёр, её и след простыл. Только эхо её смеха прозвенело: «Снежа-а-а...».

Такая вот история произошла. Потом, конечно, объяснительную за тот фонарик писал, что в метель его выронил, потерял. Но мы-то знали. И, между прочим, говорю вам, после того случая морозы как рукой сняло, до самой весны оттепель стояла. Случайность? А вот что хочешь, то и думай.

Мужики ему потом на новый фонарь молча скинулись — никто даже слова не сказал, сами всё поняли. Не жалко. Мы ж тоже не кругом дураки, понимаем, где простые фокусы, а где — самые настоящие, тихие чудеса, которые иногда случаются под Новый год даже с самыми обычными электриками.

Кикимора едет в гости

Кикимора Маруська жила в Бородинском лесном хозяйстве — можно сказать, на официальной должности. Лесничий, дядька понятливый, лишний раз обходов не устраивал. Да и модную забаву — гонки на квадроциклах с столичными гостями — деликатно устраивал подальше от Маруськиного болотца.

Только вот, каким бы лесник обходительным ни был, силы в потустороннем мире всё меньше и меньше становилось год от года. То и не диво — пришла нечисть пострашнее, от человека, под названием «прогресс». Перепахали земли, порубили-пожгли леса, просторы городами застроили: и вот тебе, кикимора, ни трясины гибельной, ни глубокой воды — речка, и та лишь в половодье напоминала себя прежнюю. Угодья Маруськины мелели, и её могутность с ними вместе высыхала.

Маруська, впрочем, не унывала, отродясь дамочка была не злобливая. Пошутит разве над заплутавшим грибником или пса какого шуганет — вот и вся её шкода, не более. Перед охотничьим сезоном мужики всегда требы ей клали — бусики там красные, зеркальца, а то когда и конфекту шоколадну — чтоб уток не гоняла, добычу не спугивала. Дары Маруся с благодарностью принимала, а на шумное охотничье время повадилась ходить к баннику, что поселился в СНТ.

Банник — мужчина собой справный, хозяйственный. Банька его у самой воды поставлена, как положено. И поместье богатое держит: лодочный сарай там, удобства всякие. Охотники, тоже не дураки, добычей щедро делятся — так что в сезон нечистики неделю пируют, телевизор ночами смотрят. Не вредничают, словом, в посёлке разве что немножко похулиганят, но без серьёзного разора. А как первый снежок тропки порошить начнёт — на боковую пора, до весны. Испокон веку так и жили.

Но люди всё ближе селились, а где люди — там и прогресс. Из‑за этого самого прогресса Маруська родные полесские болота когда-то и бросила. Новиночки ей нравились, просто терпежу никакого нет: газету забудут на привале или страничку из журнала с картинками красивенными. А она и подберёт! А чего ж не подобрать, когда потеряшка-то? Чужого нам не нать, а что упало, то, извиняйте, пропало! И так, шажочек за шажочком, лесочек за лесочком, через-пень-колодину, через топь нехоженну — добрела до чужих лесов. Когда опомнилась, глядь, а тут всё другое! Но кикимор по соседству ни одной не нашла и решила, что негоже угодьям без присмотру. Так и осталась одна на этом хозяйстве кикиморничать.

Так что Маруська сутками у банника пропадала. Да он и сам современный товарищ был: в бане у него и розетки для зарядки, и телевизор. Правда, волшебные телефоновые коробочки от болотной воды дохли — чуть намочишь, и привет. Маруська игрушки сначала собирала — в коллекцию, значить, складывала, потом негде держать стало — начала на тропинки подкидывать. Лесник радовался, благодарил.

Ноябрь стоял такой тёплый, что уток силой на юг выгонять пришлось. Декабрь незаметно подкрался — а всё одно наперекосяковый какой-то, не зимний. Маруська ждала снега, но ночью даже ледок не схватывался. Пусто, уныло — а спать невмочь.

Счастье привалило, когда последние охотники непромокаемый телефон потеряли. Дорогущий, видать! Лесник уж так просил вернуть, так просил: хлебушка оставлял, ленты красные, расчёску — будто она русалка какая. Да как вернёшь, если чудо такое к рукам прилипло? Телефонка неделю заряд держит, в трясине не тонет, интернет ловит. Не смогла Маруська на горло собственной песне наступить.

Мужики ходили, прозвонить пытались, да Маруська не лыком шита: звук сразу убрала, чтоб не мешали. Пока ищут — интернету не отключат.

Банник посмеивался, звал кикимору на зиму к себе перебраться. Но Маруська знала: раз переедешь — прощай, вольная воля. Знаем мы ентих мужиков, им только покажи, что привыкла, потаяла — сразу начнёт командовать, покрикивать. Из вольной кикиморы переродится она в обдериху какую‑нибудь. Нет уж, спасибо. Разговор таковский будет, только если болотце её совсем иссохнет.

В этом году Карачун на снег пожадничал. Видно, правда есть в разговорах про глобальное потепление: растают арктические льды, кругом одно болото станет. А