С Новым годом! - Юлия Зубарева

Маруське-то и неплохо, болото её дом родной! А там, кто знает, изо льдов вековых зверьё какое редкое повытаивает. Мамонтов, глядишь, возродят — или ещё какую фигню придумают. Жить интересно, что ни говори.

Вот так весь декабрь Маруська на кочке на кочке и просидела, ленту новостей листала, лайки ставила, в комментариях вредительские реплики строчила. А что ещё делать было? Сна ни в одном глазу — только и бегай к милому дружку аппарат заряжать. Глядь — а Новый год уж на носу!

Сороку взъерошенную Маруська не сразу заметила. Как раз новый клип вышел — с Дедом Морозом и снегурочками. А тут чёрно‑белая балаболка с потрёпанным хвостом летит на бреющем полёте, даже трещать не может — в клюве тащит оборванную посередине берестяную полоску.

Маруська только и хмыкнула. Знатно птаху погоняли, видать!

А нечего было на чужие заборы присаживаться! На той стороне леса (там ещё деревушка брошенная за речкой), в высоком стеклянном доме кошак живёт — с ним и Маруся не справилась бы. Явно его лап дело: шибко он шум под окнами не любит. Говорят, домового приблудного пригрел. Серьёзный зверь. Хорошо, хоть живую сороку-то отпустил, спасибо бы сказала, дурёха!

Трещотка до Маруськи пару метров не долетела — рухнула в незамёрзшее болото. Пришлось вытаскивать почтальоншу за крыло. Бересту Маруська кое-как развернула — а там сосновой иголкой чуть заметно нашкрябано: «Бабуля клiча...»

У Маруськи аж серде охолонуло. Вот тебе, бабушка, и Новый год, значится... Видать, дела совсем плохи. Старейшину провожать под праздник собрались всей трясиной — даже про изгнанницу вспомнили.

Маруська подхватила мокрую сороку подмышку и, горестно вздыхая, пошлёпала к знакомой баньке: сушить балаболку да с банником гутарить. Придётся идти в родимые топи, последнюю волю бабаньки уважить. Обиды прошлые ничего не значат, если такое горе на всех навалилось.

Банник только бороду почесал. За полвека дорог понастроили, города разрослись, а леса, наоборот, огрызочками посреди карты торчат. Никак прямой да безопасный путь не проложить для зазнобушки.

Отогревшаяся птица выпорхнула из приоткрытой двери при первой же возможности — только и успела протрещать, что время не ждёт. Поспешать надо!

Тю, а то без неё не понятно было! Верховную кикимору на растущую луну выбирать будут, а тут пару дней — и старый месяц рога сотрёт до донышка. Хоть сама сорокой оборачивайся... Так бы и полетела, да не досталось ей, отщепенке, умения родового, колдунского. Только на интернету и остаётся уповать.

— Подожди, милок, а может, я по дороге и поеду, если трасса прямая есть? Побаиваюсь машин этих железных — потом сучков не соберёшь, но добираться как‑то надо. Бабушку уважить, в последний путь проводить. Не дойду пешком — тут и месяца не хватит, не будут меня ждать столько.

Банник только охнул, по-матерному приложить хотел, да передумал, с опаской на красный угол покосившись.

— Коряга ты дурная! По‑человечьи и говорить толком не научилась, только манить и умеешь в болота, а этого маловато, чтоб на трассу суваться. Увезут тебя, дурёху, адреса не спросивши. Машины, они куда хошь едут, а не только по трассе той.

Банник задумчиво подёргал бороду, посопел для солидности, потом выдал:

— Я вот чего думаю... Надо тебя электрическими маршрутами отправить. Станция тут неподалёку. Морок на денёк держать сумеешь? Тёткой человечьей прикинешься?

Маруська неуверенно дёрнула острыми плечиками.

— Ну... Попробовать можно, чего ж. Морок и морок, чё там сложного-то?

Банник скептично приподнял брови, но продолжил:

— Тогда должно срастись ентое дело. А документы там не спрашивают — это тебе не поезда с вагонами спальными. Бывал у меня дружок один, гонял с проводниками до морей тёплых. Вот это вольготная жизнь у него, но нам туда ходу нет. Живо на первой же станции смотритель ссадит. А за пригородными какой смотр? Там кого только не ездит. Вошёл, вышел. Билетики мы с твоей телефонки купим, научу, значить, как прикладывать.

Маруся закручинилась: страшное банник говорил, ни слова не поняла. Одно ясно было, что только билетиками тут не обойдёшься.

Банник окинул её критическим взором с головы до ног, добил вердиктом:

— Одёжи бы где раздобыть, чтоб не в бересте ты, как лишенка какая, катилась.

Маруська шмыгнула длинным носом. Чем дальше, тем страньше. Страшнее, то исть.

— Эх, Маруся, на кого ты меня покинуть собралась? — Банник удручённо покачал кудлатой головой. — Поди, вернёшься к родне и забудешь дружочка свово. Так и помру холостым да непаренным.

Еле успокоила раздухарившегося дружочка. Пошли одежонку добывать, чтоб мысли грустные не заедали. У соседки напротив ветром скинули юбку цветастую да платок на мшистую маруськину голову. Тулуп в сенях нашёлся — старый, кудлатый, но тёплый и мышами почти не траченный. Валенки большеваты оказались, да молью биты — но всё не босиком. Ничего, Маруська соломы в них подпихнула, как влитые сели.

Даже корзинку банник с чердака притащил: для гостинцев, чтоб не стыдно у родни показаться, не с пустыми руками, чай, приехала. Маруська у зеркала ужом вся искрутилась. Красота неописуемая! Солдатским ремнём с пряжкой блискучей тонку талию перетянули, чтоб тулуп не сползал, и пошлёпала Маруся-краса, мшистая коса, в валенках гостинцы собирать.

Шишек зрелых, клюквы сушёной пару горстей — чтоб с семечками, трав местных, поди, таких и не видели. Тут и лесниковы ленты с гребнем пришлись кстати. Банник от себя веник из дуба болотного сверху корзины положил — для солидности.

Сразу видно: серьёзная дама едет. Может, в баню собралась из города.

Утром на железнодорожной станции Бородино заметили занятную картину: бомжеватую на вид бабульку с новеньким туристическим противоударным телефоном и старой ивовой корзиной. Старушка смешно морщила морщинистое лицо, бубнила что‑то себе под нос, тыкала кривыми тонкими пальчиками в экран терминала да время от времени кокетливо поправляла ворот видавшего лучшие дни караульного тулупа.

Потом она немножко подралась с турникетом: тот схлопнувшимися створками прищемил хвост её тулупа. Турникет был энергично бит веником — но тут подошла вяземская электричка, и все стали грузиться в вагоны.

Маруське в поездке понравилось почти всё. Люди смотрели на неё и украдкой улыбались, понимая: такую нарядную барышню никак нельзя оставить без сидячего местечка у окна. Пришлось, конечно, немножко подвинуть чьи‑то ноги и веником погрозить — но место у окна она себе живо отвоевала.

Кикимора пялилась в мелькающие пейзажи, приоткрыв рот от удивления. Одно дело — смотреть всё это на экране телефона, а совсем другое — лететь будто птица над проводами и прозрачными до синевы кустами, прихваченными