С Новым годом! - Юлия Зубарева

Вагон жил своей жизнью: люди входили и выходили, разговаривали по телефонам, перекрикивали друг друга — словно шумная стая болотных уток весной. Маруська чувствовала себя слегка неуютно на этом «птичьем базаре» и старалась не обращать внимания на пассажиров... пока не появился орущий младенец.

Кикиморы, надо сказать, к младенцам неравнодушны. Давно уже никто полено в колыбельки не подкладывает, но слава дурная не на пустом месте родилась. Были в их истории и страшные страницы — чего уж скрывать. Но что и было, то быльём поросло.

А и то сказать, распустехи‑матери за дитями смотреть должны в оба глаза, а не шляться не пойми где. Младенец ежели без присмотра — то он всё равно что ничей. А где ничьё, то кикиморкам в прибыток. Закон болот суров, на то он и закон. Ой, да что там говорить, всякие случались казусы...

А тут маленький человеческий детёныш надрывался от давящего шума железного состава. Ему бы мякишу хлебного в тряпицу, чтоб пососал, или рожок с козьим молочком — а девица-бестолковица знай машет комбинезончиком с упакованным в него страдальцем, добавляя жути и без того перепуганному мальцу.

Маруська невольно придвинулась ближе. В глазах её мелькнуло что‑то древнее, почти забытое. Она осторожно достала из корзины сушёную клюковку, самую крупную, и протянула младенцу:

— На‑ка, милок, покусай. Сладкое, полезное.

Мать вскинулась было, но, увидев спокойный взгляд старушки и почуяв аромат ягод, как заворожённая, позволила чужой бабке дать лакомство ребёнку. Младенец, почуяв настоящую природу Маруськи, на мгновение умолк, а потом с любопытством потянулся к клюкве. Вагон вздохнул с облегчением, а кикимора с удивлением почувствовала, что в корзинке прибавилось немного весу.

Маленький полупрозрачный двойник младенческого горького крика лежал, посапывая, на дне корзины. Эвона как. Бывает и обратное колдовство, значить. Маруся прикрыла веником неожиданный подарок и задремала, погрузившись в давние воспоминания, перебирая их будто бусы из сушёной рябины в кривеньких своих пальцах.

Следующий «подарочек» кикимора отхватила при выходе на перрон в Вязьме. Ну, замешкалась маленько на ступеньке. Платформа низкая, пока докумекала, с какого валенка сподручнее вниз спрыгивать, в спину уже летела матерная брань здорового бугая. Ещё и пихнуть хотел старушку!

Ну ничего. Снежком редким утёрся, поднялся, родненький, руки отряхнул и пошёл по своим делам. А ярое его буйство угольком прямо под ноги Марусе прикатилось. Кто ж виноватый, что ступеньки скользкие такие? Сам поскользнулся, торопыга.

Уголёк кикимора подняла, завернула во влажный мох, чтоб дно корзины не прожёг, и пошла смотреть следующую электричку до Смоленска. Не было и медяка, а тут алтын. Эдак она на всю родню сокровищ наберёт за здорово живёшь!

В голове у Маруськи уже складывался план: как вернётся, разложит свои «сокровища», шепнет заветные слова — и глядишь, утихнут старые обиды, сгладятся былые ссоры. Может, и старейшина, прежде чем уйти, улыбнётся напоследок, увидев, сколько добра кикимора домой принесла...

А пока — вперёд, к Смоленску. В корзине тихо посапывал младенческий крик, под мхом теплился уголёк ярости, а в сердце кикиморы росла тихая радость: мир оказался куда интереснее, чем она думала.

За час ожидания на вокзале Маруська только и подобрала тоску зелёную — висела та у окошка билетёрши, словно сопля, тягучая, болотной тиной пропитанная. Кикимора покосилась, прикинула: «Ну, ничего. Из неё пряжа выйдет хорошая — можно хоть в сеть для рыбы снулой приспособить. Безделушка, а всё прибыток».

Кассирша, и без того хмурая, вдруг повеселела — будто невидимая тяжесть с плеч свалилась. Выдала бумажный билетик и, сдерживая улыбку, показала мычащей, глупо улыбающейся в ответ старушке в нелепом тулупе, на какую платформу идти.

«Делов‑то, — подумала Маруська, разглядывая указатели. — Перейди через железный мост над рельсами, да и грузись в вагоны».

Банник, надо признать, хорошо придумал насчет валенок. Ежели бы была человечкой, давно бы ноги в мокрых опорках обморозила. А так — шерсть живая нечисть от железа защищает, да и за перила можно через рукав цепляться, не боясь прилипнуть к холодному металлу.

Маруська покрепче прижала к себе корзину с «сокровищами», поправила тулуп, узел на платке, и двинулась к мосту, приглядываясь к прохожим: кто знает, какие ещё подарочки подбросит ей этот день?

Электричка до Смоленска ползла уже под вечер. Пассажиры клевали носами, уставшие; в вагоне горело от силы пяток светильников вполнакала. От тусклого света разрасталась дрёма — перекатывалась пыльными комками, висела в воздухе невесомой серой паутиной.

«Вот бы её неделю назад под моховую подушку напихать, — вздохнула Маруська. — Спала бы сейчас и горя не знала. Чай, до весны б разобрались без отринутой из рода».

Потихоньку, будто невзначай, кикимора помахивала веником, снимая с багажных полок целые мотки сонной паутины. Люди косились молча. И на том спасибо. А думать могли что угодно, думать запретить ещё такого закона не вышло. Ну чудаковата бабуля, чего ж поделать. Может, у них тут не метено, не прибрано. Вот и прибирается.

Но жадность её чуть и не погубила. Не приметила мелкую шавку на руках у тётки — считай, уж у самой двери. Ох и орала псина, будто пришибленная! Весь вагон разбудила. Пришлось довольствоваться тем, что успела набрать на веник, и, кряхтя, убираться в другой вагон.

«Собаки людей куда зорче, — сделала выводы Маруська. — Здесь морок не поможет, и тулуп овчинный нюх не отобьёт».

В Смоленске пересадка ждала только с утра. Можно было бы податься в соседний сквер или на берег Днепра — поди, спят рыбохвостые, не прогонят. Но поиск сокровищ гнал неугомонную кикимору поближе к людям: в зал ожидания, в круглосуточный магазинчик на пятачке, на стоянку такси, к опорному пункту с загаженным углом у самого забора.

К рассвету корзинка топорщилась «сокровищами» — махровым одиночеством; пьяным угаром двух дерущихся бомжей и главной находкой: непомерной, концентрированной жадностью ночных таксистов, что алмазом блестела. Хоть и не сравнится с Алмазным фондом, но для болотной старейшины — считай, царский подарок на корону.

«Такое на грибниках не соберёшь с их тихой охотой», — довольно потирала лапки Маруська. Увлеклась так, что чуть свой поезд не пропустила. Считай, половину пути отмахала, путешественница!

Маруся уже настолько освоилась в новой «электрической» жизни, что даже границу через лес не стала переходить — протопала мимо погранцов, махнув веником с дрёмой.

Первая настоящая неприятность случилась на станции Красное. Кто ж знал, что телефон‑то, обученный показывать «цифери со золотым запасом», работает только по ту сторону границы? А может, хозяин смекнул, что кто‑то катается с его аппаратом, — заблокировал‑таки,