С Новым годом! - Юлия Зубарева

Пришлось веник драгоценный обдирать по листику. Кассирша долго мяла в руках странные купюры, но зевота, что её одолела, притупила профессиональную внимательность. Выдала‑таки Марусе билетик, а сама кассу закрыла — видать, деньги считать пошла.

Кикимора деловито запихнула за широкий ремень свой драгоценный веничек и потащила тяжеленную корзинку в вагон. «Надо было побольше тару найти, — сокрушалась она. — Мож, пакет какой с помойки прихватить? Ехать ещё и ехать — хоть за пазуху суй подарочки».

С Орши до Минска рукой подать — тут и говорящая деревяшка не потерялась бы. Но дальше‑то как? Помощничек её связь ищет, крутит, сердешный, загрузку, а силёнок не хватает: ни карту посмотреть, ни расписание. Батарейку всю высадила, стараясь оживить дружочка мобильного.

Чуть не пропустила роскошнейшую горжетку, в которой зависть так и вилась, лоснистая, да не сытая вовек. Теребила ту горжетку нервная дама, на шее удавкой скручивала. Дура-баба, что и говорить, имеет всё — а всего ей мало. Подружка про новогодние каникулы на Мальдивах рассказала, так она из кожи теперь лезет, что ей на праздники отпуск не выгорел. И что за беда, казалось бы? Ну, потрудится чутка на праздниках, зато с мобильником рабочим — не то что Маруся.

Хотела у растяпы какого прибрать нового помощника, но... «У кикимор тоже совесть имеется, — одернула себя Маруська. — Ежели б оставил кто, тогда б прибрала, конечно, потеряшечку. А по карманам тырить — это уже совсем по‑человечески получается».

Вышла на вокзале, тулупчик оправила — а куда идти, непонятно. Особо и не спросишь: её разве что младенцы поймут да живность какая.

«Найти бы сороку какую, хоть весточку родным послать, чтоб встретили заблудшую путешественницу», — думала кикимора.

Полдня по улицам тыкалась, во дворы заглядывала, все деревья проглядела. Нет сорок как нет, одни только галки бестолковые орут ровно потерпевшие. Галка — птица дурная, глупая. От неё ни пера, ни прибытка — один грай заполошный.

...А вот и зря так Маруська на галок думала, ой, зря! Привели они её к огромному билборду на одной из шумных площадей. И замерла Маруська, рот раскрыв. На огромном полотне красовалась нарядная дамочка с лукавой усмешкой, а под ней сияла неоновая надпись: «Потерял себя в городе? Тоска заела? Креативный отдел счастья — найдём выход из любой трясины!» И в самом углу, мелко-мелко, будто только для своих: продолжение следует...

Возвращение к истокам

Сперва кикимора и не поняла, чего это вокруг неё дамочка тонконогая в дублёночке тонкой, цвета странного, колготится. И главное, головёнку эдак набок завернула, а сама глазищами так и стрижёт, так и стрижёт! И главное, кикимора тоже вроде — а вроде и нет. Модная, что куда там, фифа городская!

А Маруська в парке на лавочке устроилась, ноги гудят, живот от голода подводит — устала! Даром что нечисть, а тоже ведь потребности имеет. Эх, сейчас бы хлебушка того, что лесник на тропах для неё раскладывал... А то пусть бы и сухарика ржаного, тоже вкусно, в воде размочила бы...

— Ты чего, милочка, на лавочке сиднем сидишь? — вдруг раздался над ухом сладкий голосок. — Так и отморозишь чего ненароком.

Маруська вздрогнула. Перед ней стояла та самая дамочка, с билборда, в дублёнке нежно-бирюзового оттенка. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это вовсе не дублёнка, а болотная ряска особая, сотканная с таким искусством, что и не отличить.

— А тебе какая печаль? — буркнула Маруська, прикрывая корзинку с сокровищами. — Иди своей дорогой, куда шла.

— Ой, какая нелюдимая! — всплеснула руками незнакомка. — Я ведь помочь хотела. Вижу — сестрица по цеху. Я — кикимора Маркиза III Болотная, креативный отдел счастья, улица Тенистая. А тебя как величать-то?

Маруська с изумлением уставилась на визитку, которую ей протянули. Бумажка блестела, пахла дорогими духами с нотками ила.

— Маруська я... Бородинская... — нехотя пробормотала она. — А это... чего за отдел такой?

— Ах, милочка, это же наша новая форма существования! — оживилась Маркиза. — Мы, городские нечистики, переквалифицировались. Не пугать людей, а создавать им настроение. Я, например, арт-директор. Регулирую блеск гирлянд, подсказываю, где красивее ёлку поставить... А ты чего это в корзинке носишь? — с профессиональным интересом заглянула она под веник.

— Это я... гостинцы родне, — съёжилась Маруська. — На сходку еду, старейшину провожать.

Маркиза подняла искусно нарисованную бровь.

— Гостинцы? Детский плач, чью-то ярость и... ой, это же жадность, жирная-то какая! Да ты, сестрица, по старинке работаешь!

— А как же иначе? — вспылила Маруська. — Силы-то уходят, болотца мелеют! Я еле-еле набрала, что люди по дороге растеряли...

— Устарелый подход, дорогая! — покачала головой Маркиза. — Зачем собирать то, что люди и так выбрасывают? Надо помогать им это... э-э-э... перерабатывать! Смотри.

Она грациозно провела рукой по воздуху, и блестящая капля чьей-то утренней тоски, висевшая на ветке, превратилась в крошечную сверкающую снежинку.

— Видишь? Было ненужное, стало украшение. А ты со своей корзинкой как попрошайка какая!

Маруська смотрела то на сияющую снежинку, то на свою скромную корзинку. В глазах её боролись обида, голод и проблеск надежды.

— Да я... я просто к родне спешу... — потупилась она. — А без гостинцев меня и на порог не пустят. Изгои мы с банником...

— Банник?! — всплеснула руками Маркиза. — Да у нас в отделе банник — главный по атмосфере! Места в каминах распределяет, уют настраивает! Сестрица, да ты в каменном веке живёшь!

Она внимательно оглядела Маруську с ног до головы, от старого тулупа до драного веника.

— Слушай, а не хочешь к нам? — неожиданно предложила Маркиза. — У нас как раз вакансия есть. Специалист по... хм... сбору негативных эмоций с последующей трансформацией. С окладом, соцпакетом... Ну, ты понимаешь. Холодец элитный каждый день, красные ленты — без ограничений.

Маруська замерла. В её уставшей голове смешались образы: высохшее болото и сияющий городской парк, ворчание старейшин и болтовня этой странной, но такой холёной кикиморы...

— Я... я не могу... — прошептала она. — Родня ждёт. Семейный долг...

Маркиза вздохнула, достала из сумочки ещё одну визитку и сунула её Маруське в рукав.

— Держи. Если передумаешь... Мы на Тенистой, в дупле старой липы. Спроси любого — все знают. — Она повернулась уходить, но на прощание добавила: — И веник смени, дорогая! С таким в нашем отделе делать нечего!

Маркиза вдруг