С Новым годом! - Юлия Зубарева

Ни подарки не радовали (даже тот умный робот-пылесос, который сам включался и засасывал оливье с ковра), ни шестиярусный заказной торт от лучшего кондитера города. Сидели за столом с каменными лицами: салатик поедят, президента послушают, шампанским чокнутся с таким звоном, будто погремушки звякнули — а радости ноль. Салют самый дорогущий, с огромными разноцветными шарами, похожими на фантазии сумасшедшего алхимика, запускали — ну покричат «ура», пока в небе висит это рукотворное сияние. Но едва последние искры гаснут, а пепел осыпается на заснеженные крыши, наступает такая тоска, что хоть спать иди, хоть на край света беги.

Вот и сидели они все, от мала до велика, вчетвером перед телевизором, беспрестанно щёлкали пультом, перескакивая с канала на канал, словно надеялись, что там, за стеклянным экраном, мелькнёт та самая, утерянная ими настоящая радость. А за окном в это время тихо шуршал снег, и ветер постукивал в стекло веткой старой рябины, будто пытаясь что-то сказать, но его никто не слушал.

Подсказали им, наконец, добрые люди — а может, соседка тётя Таня, у неё всегда что ни совет, то к месту и вовремя — что дело тут, возможно, неспроста. «Вам бы, — сказала она, поправляя бигуди, — к психологу обратиться. А то, не ровен час, это болезнь какая заразная!» И правда — вся семья, словно гриппом, печальными лицами болела. Даже дед Пётр, обычно бодрый, сидел, уткнувшись в тарелку с селёдкой под шубой, и вздыхал так громко, что качались шторы. А Катька, которая обычно в Новый год от восторга не могла уснуть до утра, скучала, рисуя пальцем на запотевшем стекле грустные смайлики.

И никто из них не замечал, что в углу антресолей тосковала, покрываясь пылью, старая картонная коробка с игрушками. А из щели в крышке пробивался едва уловимый, тёплый свет, и пахло оттуда почему-то не пылью, а мандаринами, и чем-то таким далёким и добрым, что уже почти все успели позабыть.

Был бы у них домовой — наверняка всё давно решилось бы. В старые времена ему бы и бороду завязали ленточкой, и блюдечко с молоком поставили — он бы уж постарался, праздник в дом вернул. Но домовых в их стерильной новостройке, увы, не водилось... Что ж, на нет и суда нет.

Пошли в самый лучший и дорогой медицинский центр, больше похожий на космический корабль: хрустальные люстры, бесшумные лифты и пахнет не больницей, а деньгами и антисептиком. Пока молодёжь — Анна с мужем Александром— уверенно шагали к самому модному психологу в кабинет с панорамными окнами, дед Пётр застрял в регистратуре. Не любил он этих врачей в белых халатах, хоть и был записан на семейную терапию «для галочки».

А в регистратуре сидела бабулька — не простая, а в фирменном жилете, но с такими хитрыми, ясными глазами, будто насквозь всё видела. Дед сначала ворчал про «очередь и бумажку», а через пять минут они уже как старые знакомые о жизни беседовали.

— Коленки-то болят? — спросила бабулька-регистратор, поправляя очки на цепочке. — А ты хрену натри, мёдом разведи...

Постояли, поболтали полчасика — на жизнь, на цены пожаловались.

— Дети-то у меня хорошие, да шибко бестолковые, — рассуждал дед, разминая спину. — Всё купить норовят, а теплоты в доме давно уж нету. Работают оба, как будто все деньги в мире заработать собрались. Внучку и ту дома не увидишь: няня пришла, забрала, привела; в бассейн, на английский да на секции разные — только и успевай бегать. А детство у ребёнка — вжик! — и проскочит. Какая уж тут радость? Сиди, дед Петь, в окно смотри да телевизору пультом мозги переключай. Вот и вся причина. А они по докторам шастают.

— Так, а ты им на что? — строго спросила бабулька, понизив голос. — Старшие должны молодых уму-разуму учить, а не в телевизор целыми днями пялиться. Дам я тебе адресочек один. — И, оглянувшись, сунула ему в руку потрёпанную бумажку, пахнущую корвалолом и мятными леденцами. — Как лечение от нашей психички не поможет, так и отвезёшь родных своих в деревню Глухово, к бабке Агафье — она уж отшепчет. Да не боись: витаминок вам пропишет докториха и на следующий сеанс зазывать будет. Оно это дело не быстрое. Она вас естеством лечить будет, а мы колдовством попробуем, — и подмигнула так многозначительно, будто только что посвятила его в великую тайну.

Дед Пётр спрятал бумажку в карман, чувствуя себя заговорщиком. А бабулька тем временем достала из-под стола маленький мешочек с сушёной мятой и незаметно сунула ему в другой карман, шепнув: «На вот чай, для началу…»

Так и случилось, как та бабулька-регистратор предрекала. Витамины на всю семью выписали — хандру осеннюю лечить, мол, — и опять жизнь закрутилась с удвоенной силой. Только теперь к рабочим графикам и детским секциям прибавилась ещё и еженедельная семейная терапия у модного психолога. Вырваться надо, отпроситься, пробки пережить — целая операция. Сходили раз-два, вроде полегчало, а потом Катька на танцах подвернула ногу, у Анны аврал на работе, и снова все закрутились в беличьем колесе будней.

Дед Пётр, достав из комода заветную бумажку, робко предложил до той деревни доехать — «просто посмотреть, что да как». Но кто ж его, старого, слушать-то будет? «Пап, ты лучше отдохни, — только и сказала дочь, целуя его в щёку. — Мы всё устроим». А зять так и вовсе отмахнулся.

Так бы и катились дальше по накатанной колее, если б на утреннике в Катюшином саду не случилось маленькое чудо. Вернее, оно чуть не случилось — но сорвалось. Катька, одетая снежинкой, в самом ответственном месте выступления должна была позвонить в золотой колокольчик, но от волнения и усердия великого выпустила его из рук. И не просто уронила — отскочил тот самый язычок, маленький, блестящий, и закатился куда-то под ёлку.

Пока дед, единственный из семьи, кто смог прийти на утренник, пробирался через лес видеокамер и разряженных родителей, проблему уже «устранили». Воспитательница нашла язычок, вставила на место и, щёлкнув, вернула колокольчик внучке. «Всё в порядке, Катюша, продолжай!

Но беда-то в том, что всё было не в порядке. Катька, вся в слезах, упрямо твердила, вытирая кулачком глаза:

— Он не так звенит! Совсем не так! Его подменили! Всё волшебство высыпалось!

Молодёжь, сущеглупая в своей практичности, собралась опять было к докторице бежать —