Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Анисим, пей маленькими глотками, совсем по чуть-чуть, — предупредил его и поднес стакан к губам.

Он отхлебнул раз, другой, потом обессиленно откинулся на руки деду.

— Быстро подняли его и в его комнаты. Разденьте, уложите в кровать, — отдал приказ дед. — Доктора сразу проведете к Анисиму. А мы сейчас подойдем.

Анисима подняли, унесли. Дед встал, я тоже. Он, зло вонзая трость в паркет, широким шагом направился к дверям и распахнул их настежь. В столовой уже начали уборку. Я во-время спохватился, вернулся к столу, взял графин с морсом, из которого дед налил в свой фужер, но потом дал Анисиму. Посмотрел на свет — какой-то мутный осадок. Ладно, разберемся, что туда подсыпали и кто.

Деда догнал уже возле бальной залы.

Два лакея распахнули перед нами двери, и я, следом за Рукавишниковым, вошел в огромный танцевальный зал. Признаться, как-то раньше не задумывался, сколько народу работает в Рождествено. Поместье обслуживали по меньшей мере сотня человек.

Прачек дед сразу отправил восвоями. То же и с горничными. Задав несколько вопросов на тему кто где находился, когда готовился обед, отпустил садовников, истопника, конюхов. Остались повара, кухарки, лакеи и… Настя.

Лаке были одеты одинаково: красные рубахи-косовортки, синие кушаки, жилеты и сапоги — черные, начищенные до блеска. Сын Рукавишникова — Василий — когда бывал в гостях, обычно морщился.

— ПапА, — говорил он, ставя ударение на французский манер — на последнем слоге, — что за представление в стиле «а-ля-рюс»? Когда прихожу к вам сс визитом, то иногда кажется, что я в Париже, в ресторане «ля Куполь»… — он брезгливо морщился, оглядывая «униформу» прислуги. — Знаете, папА, я за границей, особенно во Франции и в Италии, стараюсь обходить эти псевдорусские рестораны десятой дорогой. Меня от них коробит.

— То, что тебя русская земля кормит, и русские рабочие твои поездки по заграницам оплачивают, тебя никак не коробит? — обчно отвечал Рукавишников.

— ПапА, вы так до социализма договоритесь, — вроде бы в шутку, отвечал Рукавишникову сын, но смотрел на отца при этом не очень хорошо, как-то предупреждающе, что ли?..

— Итак, кто принес морс к столу⁈ — рыкнул Рукавишников, эхо ответило раскатистым «у-у-у» под высоким потолком.

— Я-а… — проблеял лакей на фоне красной рубахи даже не бледный, а какой-то прямо-таки мучнистый.

— Ты, ирод⁈ — дед подскочил к лакею и замахнулся тростью.

Я успел перехватить его руку до того, как палка опустилась на голову несчастного.

— Дед, остынь, — попросил его. — Давай я сам дальше — отодвинув деда в сторону, я обратился к лакею:

— Как тебя зовут?

— Прокл… — просипел бледнолицый в красной рубахе.

— И что, прокл, где ты взял тот графин с морсом? — спросил я строго.

Но тут за лакея вступилась Настя:

— Федор, он не специально! — сказала она твердо. — Он нечаянно уронил тот графин и взял со стола Анисима — он себе уже приготовил еду. Просил меня не говорить, но я думаю, что разбитый графин стоит меньше, чем отрава в морсе.

— Настя, расскажи точно, что случилось с того момента, когда ты ушла с Анисимом? — я задал вопрос как можно мягче, видел, что Настя и так напряжена и не знает, как реагировать на ситуацию с отравлением.

Настя поправила кружевную косынку, сердито глянула на деда и заявила:

— У Прокла руки, конечно, не из того места растут, и графин он грохнул об пол знатно, но отраву точно не сыпал. Просто взял морс со стола Анисима. Когда Анисим меня на свою кухню привел, отсюда какой-то человек вышел. Он еще Анисиму кулаком погрозил и сказал, что все, мол, по-моему будет. И ушел. Анисим усадил меня к столу и попросил подождать, мол, вернется и вместе потрапезничаем. А тут вон оно что случилось…

Рукавишников отпустил прислугу.

— А ты останься, — велел он Насте. — Больно бойкая девица. Федор, это ее ты с Хмелевки привез?

— Её. — кивнул я. — И собираюсь отдать ей все свое внимание и помощь.

— Долги платить надо, — кивнул Иван Васильевич.

— Доктор приехал! — в залу вбежал лакей.

— Пойдемте, послушаем, что скажет, — и Рукавишников, кивнув мне, направился к лестнице.

Анисим лежал в кровати бледный, как стенка.

— Ну что, не закашляй ты, я бы отравился, — констатировал Рукавишников.

— Да как так, — едва ворочая языком, возразил Анисим. — Это не вам отрава была — мне. И даже знаю, кто ее так щедро насыпал в мое питье.

И Анисим вдохнул, тяжело, будто на плечах его лежало все горе мира.

— Не разговаривать. — произнес врач, ощупывая больного.

Анисим кряхтел, но не возражал. Уже потом, когда доктор закончил и выдал вердикт, Анисим вздохнул.

— Ваш внук сделал все, что нужно было. Очень быстро, очень во-время оказал первую помощь. Промыл желудок. Я бы на его месте сделал бы то же самое. Но вот кто отраву подсыпал и какую — это выяснять надо.

— Не надо, — слабо произнес Анисим. — Это я сам знаю и сам разберусь, — прохрипел он.

— Разберется он. — проворчал дед. — Федя, вот от души благодарен, что ты этого оболтуса спас. А то даже представить не могу, что бы мы с тобой ели, помри он, — дед говорил нарочито сердито, но я видел, что он до глубины души потрясен случившимся и рад, тоже до глубины души. Что все так хорошо закончилось.

Доктор прописал лекарства, Рукавишников решил сам остаться со своим приказчиком на ночь, поить его из ложечки микстурой и менять компрессы ему на лбу.

Меня он отправил спать, сказав:

— Иди, Федор. Анисим меня с того света вытащил, теперь моя очередь. Как ты правильно сказал. Долги отдачи просят.

Я вышел из комнат Анисима, тихо прикрыв за собой дверь.

Стемнело. Коридоры освещались электрическими лампами — одними их первых в Российской Империи. Консерватором Иван Васильевич был в моральном смысле. Во всем остальном Рукавишников был прогрессистом и внедрял технические новинки в быт в первую очередь.

В Рождествено не было приведений, откуда им взяться на электрическом свету-то?..

Но, когда я вышел в коридор первого этажа, желая выйти вечером в парк — просто прогуляться и подышать, я заметил темную фигуру, выскользнувшую из одной стены и пропавшую в