Одержимость Старшего - Яра Бах

Удар в открытую рану стал последней каплей. Марк разжал челюсти, попытался отползти, оставляя за собой широкий кровавый след, но силы быстро покинули его. Он несколько раз судорожно дернулся и затих.

Он был мертв.

Черная волчица замерла над трупом, её бока тяжело вздымались, с морды капала кровь. Она всё еще была в режиме выживания и следила за человеком, припав к полу и готовясь к последнему прыжку.

— Спокойно, спокойно, — мужчина медленно поднял руки ладонями вверх, в примирительном жесте, не делая поспешных движений. — Я знаю, что живой ты не дашься, мне такие жертвы не нужны. Иди. Ты свободна.

Волчица опасливо пригнулась, её глаза горели диким, первобытным огнем. Не сводя взгляда с незнакомца, она начала пятиться к выходу. У неё были изранены лапы, на боках зияли глубокие укусы, шерсть свалялась от крови. Преодолевая острую, пульсирующую боль в плече, она выбежала из комнаты, пронеслась по темному коридору и скрылась за порогом дома, растворяясь в ночной прохладе леса.

Мужчина посмотрел на труп у своих ног и с нескрываемым отвращением сплюнул.

— Уберите нахрен эту падаль, — бросил он подошедшей охране, указывая на то, что осталось от Марка. — Он больше не нужен. Всё сделано, как надо.

Легенда о Черной Волчице. Изнанка света

 

У сказки есть и изнанка, о котором старейшины стараются лишний раз не вспоминать. Говорят, что Луна соткала Посланницу из чистого света, но дала ей живое, уязвимое сердце. И если это сердце растоптать, если предать её верность и попытаться сковать силой — свет гаснет.

И тогда рождается Черная Волчица.

Она не сходит с небес — она вырывается из самого нутра, когда человеческая душа сгорает от лютой ненависти. Это тот случай, когда боль становится настолько невыносимой, что сердце перестает чувствовать что-либо, кроме жажды расправы. Лунное серебро в жилах закипает и чернеет, превращаясь в яд.

Мех такой волчицы не просто темный — он поглощает свет, а багряные искры, летящие от шкуры, напоминают о том, что внутри всё еще полыхает пожар обиды. Это не благословение, это чистая стихия разрушения.

Она больше не приносит стае процветание. Она приносит расплату. Там, где ступает Черная, воцаряется страх, а удача навсегда покидает того, кто её предал. Она не подчиняется законам и не признает власти Альф. Она — дикое начало, рожденное из боли, которую невозможно забыть.

Глава 20.1 Одна

Каждый шаг — это удар раскаленным прутом по ребрам. Кровь, густая и горячая, толчками выплескивалась из разорванного плеча, пачкая черную шерсть и оставляя на белом мхе и опавшей хвое жирные, дымящиеся отметины. С каждой каплей я словно становилась легче, прозрачнее, будто жизнь вытекала из меня.

Мы больше не были Лией и зверем. Мы стали чем-то одним — сгустком боли, ярости и первобытного желания жить всем назло и вопреки. Человеческое сознание не сопротивлялось тьме, оно само нырнуло в неё, ища спасения от того ада, который остался за спиной.

Как оказалось, обиды не проходили мимо, а копились во мне, и выстроенная дамба не выдержала последних слов Марка. В одно мгновение разрушилось все, во что я верила. Образ бывшего всплывал перед глазами, вызывая не слезы, а резкий, судорожный спазм в желудке. Шесть лет я вплетала его в каждый свой вдох, я строила саму себя вокруг его одобрения. Я прислушивалась к его желаниям, старалась соответствовать, была нежна и податлива. А все ради его внимания, крох любви… Но какая же это была любовь, иллюзия, которую я сама выдумала. Он использовал меня. Все это время вместе ничего не значило. Больше трети жизни было вырезано одним днем.

Эта горечь плавно перетекала в другой холод, старый и привычный. Взгляд отца. Теперь я понимала, почему он никогда не смотрел мне в глаза. Я не была дефектной дочерью, я была живым напоминанием о другом мужчине, который когда-то владел его женщиной. Каждый мой жест, даже изгиб моих губ был для него оскорблением, колючей занозой. Он ненавидел меня не за то, что я не оборачивалась, а за то, что я вообще существовала, напоминая о старой боли. Он ведь так и не завладел сердцем мамы. Я была лишней в том доме с самого первого вздоха, подкидышем, которого терпели изо дня в день...

И Адриан… Тот, кто должен был стать спасением. А я ведь и правда поверила, что у нас что-то может получиться… Теперь же Адриан Мора казался самым страшным из всех. Если он действительно все это время наблюдал за мной, даже если что-то испытывал, как он мог позволить Марку приблизить? Он все видел, как меня растоптали. И объявился только после обращения. Это не любовь, это расчет.

Да и после рассказов мамы, как можно верить в метки и истинность? Ее истинный бросил ее. БЕРЕМЕННУЮ.

Они все разорвали мое сердце в клочья, каждый приложил руку.

Я споткнулась, и боль в разорванном плече вспыхнула с новой силой, ослепляя. Перед глазами заплясали багровые точки, сливаясь с тенями леса. Впереди, среди нагромождения скал, я увидела узкую щель.

Время замирает. Оно становится густым и неподвижным, как застоявшаяся вода.

Я втискиваюсь в этот каменный разлом. Шершавая поверхность камня сдирает запекшуюся кровь, и я всхлипываю — тонко, надрывно. Здесь пахнет прелой травой и абсолютным равнодушием. Это место ничего от меня не ждет.

Я рушусь на каменные осколки, и силы оставляют меня мгновенно, словно кто-то перерезал невидимую нить. Я лежу на боку, и чувствую, как подо мной медленно расползается горячая, липкая лужа. Моя кровь пропитывает сухую пыль, смешивается с землей, создавая подо мной тяжелое, багровое ложе. Меня бьет крупная, неуправляемая дрожь. Каждая мышца пульсирует от истощения, каждый импульс боли отдает в мозг монотонным набатом.

Мой мех больше не искрит. Последние багряные огни гаснут, превращаясь в тусклые угли в золе. Я сворачиваюсь в тугой клубок, пряча морду в лапах, пытаясь защитить то малое, что еще осталось живым внутри. В голове — звенящая, ледяная тишина. Я больше не хочу, чтобы меня спасали. Я не хочу, чтобы меня находили. Здесь, в этой колыбели из камня, я наконец нахожу единственный покой — покой существа, которому больше нечего терять.

Больше никто. Никогда. Не тронет моего сердца.

Тьма наваливается сверху, тяжелая и бессловесная. Она заливает мои зрачки, и я проваливаюсь в неё, как в холодный глубокий омут, чувствуя, как сознание