Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

не менее часто оказывалось совершенно бесполезным. Поэтому ты должен быть особенно благодарен за то, что я собираюсь тебе сказать. — Она пристально подалась вперёд, и его длинные серые пальцы вцепились друг в друга на коленях. — Каспар, в отношении этого паршивца Шиммельхорна ты был абсолютно прав.

Сердце Каспара Гансфляйша пропустило удар.

— Я очень внимательно изучила ситуацию, — продолжила она, и он заметил, что при этих словах её губы натянулись, обнажив острые зубы. — Сексуальные аппетиты и наклонности Шиммельхорна совершенно не поддаются контролю. У меня есть… ну, другие, весьма надёжные отчёты. В точности как указывал ты и как говорил мой великий побочный предок, они мешают алхимическим исследованиям и процессам, которыми ты занят. Поэтому я решила, что мы должны принять определённые меры… — Она сделала паузу. — Помнишь, как ты упоминал о том, что арабы сделали с Исмаилом?

Мейстер Гансфляйш вздрогнул. На его лице появилась кривая улыбка. Он облизнул губы.

— Да, да, принцесса! — ответил он. — О, безусловно, да. Конечно, помню. И у меня есть чудесный острый нож, ваше высочество — всё закончится в одно мгновение, истинно так! — Он снова облизнулся. — Или, может быть, мы просто дадим Твитчгиббету укусить…

Она властно заставила его замолчать.

— Не будь ещё большим дураком, чем ты есть, — отрезала она. — Я не могу допустить насилия над ним. Мы достигнем той же цели, но вполне законным образом и гораздо более изощрённо. Среди самых секретных формул Золотого Доктора, из тех, что я никому не показывала, есть одна, которая превосходно послужит нашей цели. Сначала мне нужно сделать кое-какие необходимые приготовления, но я хочу, чтобы в твоей лаборатории всё было готово. Вернись сюда ровно через полчаса, и я дам тебе подробные инструкции. Даже если тебе придётся работать до рассвета, я хочу, чтобы всё было готово к моему пробуждению завтра. Ты понимаешь?

Мастер Гансфляйш возбуждённо потёр руки. Он ответил, что прекрасно понимает, что она может на него рассчитывать, и что это доставит ему удовольствие. Он попятился к выходу, кланяясь, и почти вприпрыжку пустился по коридору, хихикая и посмеиваясь про себя.

Фройляйн фон Гогенхайм подождала, пока он скроется из виду. Затем подошла к телефону и позвонила герру доктору Румплеру. Это претило её натуре, но швейцарский здравый смысл подсказал ей, что, в конце концов, они оба в этом деле, а ставки слишком высоки, чтобы рисковать.

— Готфрид… — произнесла она голосом, настолько тёплым, мягким и женственным, насколько это было возможно. — Ты… ты ведь не против, если я буду называть тебя Готфридом?

Она никогда раньше не называла его по имени, и теперь почти физически почувствовала, как он затрепетал на другом конце провода, пылко заверяя её, что совсем не против.

— Готфрид, друг мой, боюсь, у меня для тебя плохие новости касательно... касательно этого человека, Шиммельхорна.

— С ним что-то случилось? — тревожно спросил доктор Румплер, внезапно представив, как золотые горы обращаются в ничто.

Фройляйн сообщила ему, что Папа Шиммельхорн цел и невредим, но его внепрофессиональная деятельность приняла пугающие обороты. Ему уже недостаточно Эмми и Ники; он донимает всех хорошеньких кошечек на Малом Палеоне, и местные парни начинают поглядывать на него с ненавистью в сердце.

Готфрид Румплер горячо заверил её, что полностью доверяет её способности справиться с Папой Шиммельхорном и защитить его от ярости туземцев.

— Ах, Готфрид! — ответила она. — Ты не понимашь. Сам Парацельс со всей определённостью заявлял, что сексуальные излишества делают алхимические исследования невозможными.

— Но, дорогая фройляйн, — его тон предполагал, что в конце концов мальчишки есть мальчишки, — излишества Шиммельхорна, э-э, никогда не мешали его прошлым достижениям. Более того, его внучатый племянник Антон Фледермаус — весьма обаятельный и надёжный молодой человек — утверждает, что они абсолютно необходимы для его успеха.

Она понизила голос.

— Сейчас на Малом Палеоне всё иначе, — напряжённо и внушительно заявила принцесса. Папа Шиммельхорн почти полностью забросил алхимию. Даже мейстер Гансфляйш, этот добрый и терпеливый человек, в отчаянии. Необходимы немедленные и решительные меры.

— Так-так, — встревожился доктор Румплер. — Если это действительно так, то какие меры вы предлагаете предпринять, дорогая леди? Полагаю, я мог бы прислать... ну, подкрепление. То есть ещё...

Фройляйн позволила себе фальшивый, но вполне убедительный всхлип.

— Я... я надеялась, Готфрид, что вы, как мужчина, сможете придумать что-нибудь практичное. Отправка новых молодых женщин только ухудшит ситуацию.

— Тогда что, чёрт возьми, мы можем сделать?

— Готфрид, дорогой друг, — ответила она, — боюсь, есть только один путь. Мы должны лишить его если не желания, то хотя бы возможности.

Она услышала, как её компаньон ахнул от ужаса.

— Но... но мы не можем этого сделать! Это... это было бы незаконно! И такая жестокость! Моя дорогая фройляйн...

— О, Готфрид, Готфрид! — прервала она его. — Из всех людей только тебе не нужно называть меня фройляйн — для тебя я Филиппа. — Она снова всхлипнула. Затем пообещала ему, что они не причинят вреда Папе Шиммельхорну. И рассказала ему о формуле Парацельса — совершенно безвредной и исключительно временной, так как существует безотказное мгновенное противоядие. — Вы, дорогой Готфрид, должны позвонить фрау Шиммельхорн; она поймёт и даст нам своё разрешение.

Перемена в её поведении, явное желание укрыться за его сильной мужской натурой — это были веские аргументы, но он всё ещё колебался.

Она всхлипнула в трубку.

— О, пожалуйста, — взмолилась она, — только попытайтесь понять. Готфрид, он приставал даже ко мне!

Внезапно доктор Румплер увидел Папу Шиммельхорна в новом свете.

— Это возмутительно! — вскричал он. — В это невозможно поверить! Этот человек — просто животное! Моя Филиппа! Моя дорогая Филиппа! Я немедленно позвоню фрау Шиммельхорн! А потом перезвоню вам.

Он разорвал соединение, и фройляйн положила свою трубку на рычаг. «Думкопф! — подумала она об уже не слушавшем её докторе. — Какое счастье, что ты такой мужской шовинист! Если бы не это, моя маленькая пьеса не прошла бы так блестяще. — Она злорадно рассмеялась. — Что ж, после того как формула подействует на Шиммельхорна, мне, вероятно, придётся применить её и к тебе тоже. О, дорогой Готфрид, я прямо-таки жду не дождусь этого».

Улыбаясь себе в предвкушении столь приятной перспективы, она откинулась на спинку кресла, ожидая звонка Румплера.

Тот последовал раньше, чем она ожидала. Мама Шиммельхорн была дома,