Громовка - Алим Онербекович Тыналин

Сын стал другой. Не тот. Так же выглядит, так же ест, так же спит в той же кровати, но все равно другой.

Слова не те. Взгляд не тот. Движения тоже не те.

Пятнадцатилетний мальчик не садится на стул так, как садится взрослый мужчина, без суеты, с прямой спиной, с привычкой опираться на обе ноги ровно. Пятнадцатилетний мальчик не слушает мать молча, с неподвижным лицом, не кивая и не перебивая. Пятнадцатилетний мальчик не ходит к колодцу походкой человека, который точно знает, куда идет.

Она видела. Она не понимала, что именно, но видела. И брошюра ПТУ это не аргумент и не план.

Это попытка удержаться, зацепить за понятное, за знакомое, за то, что можно просчитать и проконтролировать. Профессия, общежитие, стипендия вещи простые, надежные, как колхозная ведомость. Не то что палки у амбара и мешки с песком на ногах.

Я взял брошюру. Полистал, две страницы, вкладыш с расписанием вступительных экзаменов. Математика письменно, русский диктант, собеседование. Сроки август, прием документов до пятнадцатого.

— Мам, — сказал я. Голос Лехин, ломкий, мальчишеский. — Я тебя слышу. Знаю про наши расходы.

Она чуть расслабилась, я сказал правильные слова, взрослые, это не бунт, не отказ.

— Я думаю про ПТУ. Серьезно думаю. Но у меня до конца лета есть время. А то, что я бегаю и плаваю, так это для здоровья. Фельдшер говорила у меня по весне хрипы в легких, грудная клетка слабая. Физкультура помогает. Нормы ГТО сдать тоже не лишнее, в ПТУ это в зачет идет.

Все правда. Хрипы наверняка были, при таком питании и таком климате.

Грудная клетка слабая, это факт, я сам проверял. ГТО действительно учитывается при поступлении, значок ГТО в личном деле это всегда плюс. Ни одного слова лжи, вот только я говорил не всю правду.

Мать смотрела на меня. Долго, с полминуты, что для нее вечность. Считала в уме. Потом кивнула. Один раз, коротко.

— Для здоровья ладно. Только чтоб не в ущерб делу. Документы в ПТУ надо сдать до пятнадцатого. Я узнала, справку из школы можно взять у Бориса Михайловича, он в Покровке до конца августа.

— Хорошо.

— И Лешка…

— Да?

— Палкой у амбара не маши больше. Люди смотрят.

Я помолчал. Потом кивнул.

— Ладно.

Она убрала кружки, стряхнула крошки с клеенки в ладонь, бросила за окно, курам. Брошюру ПТУ оставила на столе, рядом с сахарницей, на видном месте.

Не убрала, чтобы было видно. Потом надела платок, взяла сумку, холщовую, с надписью «Универмаг», и ушла в контору.

Дверь хлопнула. Шаги зашуршали по тропинке, скрипнула калитка.

Я сидел за столом. Брошюра лежала передо мной: «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе». Слесарь-инструментальщик. Три года. Общежитие. Стипендия. Распределение.

Она права. По каждому пункту, по каждой цифре права. Логика безупречная. Арифметика тоже безупречная.

Минус двадцать рублей зимой. Минус один рот при поступлении в ПТУ. Плюс сто двадцать зарплата через три года. Все сходится.

Кроме одного. Кроме того, что через пять лет в Монреале пройдут Олимпийские игры, и на дорожке конкурного поля будут стоять барьеры, а в бассейне дорожки, а в зале фехтовальная полоса, а на стрельбище мишени. И где-то в этом мире есть место для человека, который умеет делать пять вещей хорошо и не сыпаться на переходах.

Я убрал брошюру на полку, туда, где мать ее хранила. Аккуратно, между «Работницами» и квитанциями. Пусть лежит. До пятнадцатого августа еще есть время. До соревнований тоже, но очень мало.

Вышел на крыльцо. Дождь кончился, небо рваное, облака расходятся, в прорехах голубое.

К обеду выглянет солнце. Степаныч возобновит покос. А вечером у меня Хопер, плавание четыреста пятьдесят метров, два подхода.

И еще надо зайти к кое-кому. Пойду-ка я как раз, нанесу визит, пока мать ушла.

Дом Митрича стоял на отшибе, крайний по улице, за колодцем, чуть в стороне от остальных, как будто отодвинулся нарочно. Забор высокий, из горбыля, потемневший, за забором двор, заросший подорожником

Собачья будка сделанная из ящика, и сарай с навесом, под навесом верстак, тиски и точильный камень. Из-за забора пахло псиной, дегтем и оружейным маслом.

Дмитрий Палыч Рогов, Митрич, как называла его деревня, ему шестьдесят два года. Невысокий, сухой, с лицом, продубленным солнцем и ветром до цвета старого кирпича. Нос с горбинкой, глаза светлые, прищуренные, с сеткой морщин вокруг, как у человека, привыкшего смотреть вдаль и против солнца.

Руки жилистые, темные, с желтоватыми пятнами от табака на указательном и среднем пальцах правой руки. Он курил «Приму», пачка всегда в нагрудном кармане рубашки, спички там же.

Жил один. Жена умерла в шестьдесят пятом, дети двое, сын в Пензе, на заводе, дочь в Саратове, замужем, приезжает раз в год на Новый год. Митрич не жаловался, он вообще не из тех, кто жалуется. Он из тех, кто молчит, делает свои дела и смотрит прищурившись.

При нем жила легавая, Найда, русский спаниель, восьмилетняя, рыжая, с длинными ушами и влажным носом. Она первая меня учуяла, залаяла из-за забора еще до того, как я подошел к калитке. Негромко, деловито, больше не злобный лай, а рабочее оповещение, мол, пришел кто-то.

Я постучал по калитке. Подождал. Из-за дома вышел Митрич, в старых галифе, в нательной рубахе, в галошах на босу ногу. В руке тряпка, промасленная и темная. Чистил что-то, прервался на меня.

— Дмитрий Палыч, здравствуйте.

Он посмотрел. Не кивнул, не улыбнулся, посмотрел, как смотрит человек, привыкший оценивать прежде, чем реагировать. Тощий пацан у калитки, запыленный, в кедах, с серьезным лицом.

— Здоров. Чего надо?

— Дело есть. Можно войти?

Он посмотрел еще секунду. Потом сделал шаг в сторону, не приглашая, просто отошел с прохода.

Во дворе навес, под ним у верстака разобранное ружье. Двустволка, горизонталка, ТОЗ-БМ, шестнадцатый калибр.

Стволы вороненые, с маслянистым блеском, ложа ореховая, с потертостями у шейки, где ложится рука. Рядом, на тряпке, шомпол, банка с ружейным маслом «ВО», пакля, медная щетка для чистки стволов, промасленная ветошь. Митрич чистил ружье, и прервался из-за моего визита.

Но не ТОЗ-БМ привлек мое внимание. На стене сарая, на двух деревянных крюках, висело второе оружие. Короткое, с тонким стволом, с деревянным прикладом, однозарядная малокалиберная винтовка.

ТОЗ-8. Калибр 5,6 миллиметра, патрон кольцевого воспламенения, прицельная дальность двести пятьдесят метров. Классическая советская мелкашка, на которой выросли поколения стрелков, от «Ворошиловских стрелков» тридцатых годов до олимпийских чемпионов шестидесятых. Та самая, из которой стреляют на соревнованиях ГТО.

Митрич перехватил мой взгляд. Ничего не сказал.

— Дмитрий Палыч, —