Луч - Даниил Туровский

Я вспомнил, как в одну из экспедиций не успел отбиться от черта. Он, как и другие существа, представлял опасность не физически, а для разума. Он начал меня путать. Я почувствовал себя чертом, захотел крови, захотел перекусить шею всем участникам экспедиции, сел на четвереньки, попытался напасть. Но коллега воткнул мне в руку антидот, я очнулся и тут же выстрелил из «Мухомора» в сидевшую у меня на плечах сказку.

Не было времени спасать Дениса. Кажется, и самим было уже не спастись.

Над нами скрипнуло окно и раздался голос: «Разойдись!» На балконе Зимнего дворца появился высокий мужчина с двумя пакетами в руках. Он по очереди бросил их в существ. Это были самодельные мухоморные взрыв-пакеты. Облака дыма окутали существ. Он крикнул: «Давайте, быстро, к главному входу!» Мы подбежали к дверям, но они оказались заперты. Неизвестный сбежал с императорского балкона, открыл дверь. Он спросил: «Билетики есть?» Мы зашли внутрь. Он провернул ключ в замке, задернул дверь шторами. Перед нами стоял мужчина, очень похожий на Николая Второго.

* * *

У «Николая Второго» на голове был включен налобный фонарик, поверх футболки надета жилетка с переполненными карманами. Мужчина широко улыбался. Он махнул в сторону лестницы с красным ковром.

– Предлагаю зайти все-таки в более безопасное место, господа. – сказал он. – Сочувствую вашим потерям. Как вы их так раззадорили-то?

– Все началось со Спаса. – сказал я. – И с лихо. Двое наших потеряны. Я Юрий Кучеров, глава группы исследователей, это Катя Мухина, наш искусствовед. А вы?

– Ну вы даете – у Спаса ходить! Там же всегда пахнет!

Мы прошли в большой зал со скрипучим паркетом.

– Можно спросить? – сказал я. – У меня даже не один вопрос.

– Конечно, давай.

– Вы ведь не галлюцинация, не исчадие Луча, тут нет никакого запаха, я не чувствую, но вы ведь…

– Невинноубиенный император? – он засмеялся. – Да нет, к сожалению. Я просто жалкий реконструктор и актеришка. Но как поселился здесь, во дворце, пришлось соответствовать. И удобно. Сохранились все костюмы, всё для усов. Да и атмосфера. Так что, можно сказать, я и вправду стал императором. Императором империи из одного человека. Но я не скучаю, нет. Вы представляете, это все мое! Я за годы так и не понял всего в этом здании, не все изучил. Хотел занять покои, но с этим проблемка вышла. Вот там они, кстати. Да-а-а, давненько я не говорил ни с кем, простите.

Мы остановились у дверей в другое крыло здания. Они были трижды заколочены, завалены мебелью, швы заделаны монтажной пеной и залеплены скотчем, поверх еще пленка и новый слой скотча.

– Царские покои заняли четырнадцать кощеев. – объяснил мужчина. – Они там живут, всегда в этом крыле, все вместе. Возможно, даже сейчас за дверью стоят. Но тут все хорошо промазано и проклеено.

– Четырнадцать?

– Моя теория, что по числу императоров. – сказал он. – Но это мое ни на чем не основанное предположение. Может, совпадение просто. Но идем ко мне лучше.

– Юр, подожди, – сказала Катя. – А где все документы и архивы «Русского»?

– У меня вроде. В рюкзаке, – сказал я. – Все, кроме пары картин, которые были у Дениса. Остались на площади.

– Вряд ли на площади! – сказал «Николай Второй». – Уж сам он бросился и утоп в реке. Черти же. Так, ну вот, мы пришли.

В зале стоял только заводной павлин. Кажется, неработающий. Вдоль стен – кровать, обеденный стол, на полу лежали книги, в том числе изданные относительно недавно. Наверное, «Николай» и ходил по «Подписным изданиям». Я спросил его об этом, и он подтвердил.

Мужчина рассказал, что всю жизнь прожил на окраине, в Купчино. Когда случился Луч, он решил не убегать из города. Он работал охранником в Эрмитаже (наверняка еще и фоткался на площади в образе императора). Когда все начали эвакуироваться, он с запасом продуктов заперся в подвале; у него были ключи от всех помещений. Переждал около недели, думая, что началась ядерная война: никто ведь тогда точно не понимал, что происходит. Когда он вышел на улицу, то увидел, что город опустел. Но вместо ядерной пустыни повсюду были деревья. Прошел насквозь Невский проспект, никого не встретил, только везде – трупы и трупы в странных позах, люди, погибшие по загадочным причинам. Мужчина нашел велосипед, доехал до Купчино. Но и там никого не было. У себя в квартире он взял необходимую одежду, пару больших сумок. И решил жить в Эрмитаже: если придет помощь, то скорее туда, чем в Купчино. Он рассказал примерно такое: «Эрмитаж стал моим убежищем. Тут я начал строить свою жизнь. Снаружи все исчезло, а рядом со мной оказались шедевры прошлого. Я стал ночевать на золотой кровати, укрытой гобеленом, и потом день за днем разгуливать по паркетным полам залов, изучать картины. Говорили всегда: и за жизнь не изучить всё внутри Эрмитажа. Мне ничего не осталось, кроме этого. Мир за пределами почти перестал для меня существовать. Я начал жить в картинах».

Несколько дней он таскал в здание продукты, в основном консервы и крупы, чтобы хватило надолго и можно было совсем не выходить. То ли на четвертый, то ли на пятый день он шел в районе Невского и почувствовал запах хлеба. По его словам и нашим знаниям можно понять, что это была волна Луча. Но он остался все там же, в том же месте, на том же тротуаре Невского проспекта, только была зима 1942 года.

Он рассказал, что ощутил себя школьницей. Как и рассказы других переживших исторические волны, его звучал словно заученная, записанная или переписанная до запятой откуда-то история.

* * *

Ужасно хочется есть. В желудке ощущается отвратительная пустота. Как хочется хлеба, как хочется. Я, кажется, все бы сейчас отдала, чтобы наполнить свой желудок.

Когда же мы будем сыты? Когда мы перестанем мучиться? Когда же мы сможем покушать чего-нибудь плотного, сытного, целую тарелку каши или макарон, все, на одном жидком далеко не уедешь. А мы уже месяц с лишним питаемся одной жижей. Нет, так жить немыслимо. Господи, когда же конец мучениям!! И это мой праздник, мой день рождения, который бывает только раз в году. Я помню, в этот день Ака всегда пекла пирог и крендель. Мы сидели за столом, пили чай, вино, чокались. На столе всегда были конфеты, пирожное, а иногда и торт, и бутерброды с колбасой и сыром. В этот день, особенно [в] последние годы, у нас не