Леонид: Испания. Том 2 - Виктор Коллингвуд

— Пришли, товарищ Брэжнев, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо.

Я остановился у стола.

— Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

— Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

— Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

— Бетон теперь — тоже авиацыя?

— Если из него строят аэродинамическую трубу — да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

— Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

— Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

— Самолёт плохой?

— Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

— Малых труб мало?

— Для отдельных решений — хватает. Для такой машины — нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

— Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

— Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ — напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

— И вы рэшили очередь изменить.

— Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

— Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

— Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

— Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

— Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

— Дворец — это не просто дом, — сказал он наконец. — Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

— Согласен.

— А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

— Срочнее, — поправил я. — Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

— Бочаров так же думает?

— Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

— Он ваш человек.

— Был моим харьковским человеком. Теперь он — московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

— Бочаров даст ЦАГИ бетон?

— Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

— И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

— Товарищ Сталин, если считаете неправильным — откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

— Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

— Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

— Так точно.

— Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

— Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

— Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления — все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

— Не радуетесь.

— Думаю, как соответствовать.

— Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.

— И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг — подавиться.

— Что именно требуется от меня?

— Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.

Я посмотрел на папку.

Конституция тридцать шестого года.

В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.

Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.

Но иногда в фасад можно заложить арматуру.

Глава 8

Несмотря на новое задание, я все еще чувствовал, что по теме аэродинамической трубы мною сделано далеко не все.

Нет, на бумаге всё уже выглядело прилично: Бочаров дал предварительный наряд, цемент обещали, арматуру частично нашли, бригаду должны были перебросить. Но я-то знал, что пока не посмотришь, что происходит «на земле», все равно не поймешь, что там реально твориться. Поэтому следующим утром я огорошил Устинова заявлением:

— Дмитрий Федорович, я думаю, надо бы нам съездить на место. Что-то на душе тревожно!

— В ЦАГИ? — уточнил тот

— На стройку.

Ехали без лишней свиты. Мой Студебекер