Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Да, земли вдоль дорог в первую очередь разоряли, — опередил его догадку Марк. — Цезари их строили, чтобы легионы шагали, а, как оказалось, варвары тоже по дорогам ходить умеют. Очень удобно, знаешь ли. Ноги всегда сухие.

— Анций разорили? — спросил Прим.

— Вроде нет, — попытался вспомнить Марк. — Он в стороне остался. Там, кстати, Нерон родился. И его дворец до сих пор цел.

— А Нерон — это кто? — удивленно посмотрел на Марка коренной римлянин, рожденный матерью гречанкой непонятно от кого.

— Расскажу, — кивнул Марк, который на досуге начал почитывать старых авторов. Светоний нашелся у отца Филиппа. Он любил про Нерона, истинного зверя, рассказывать на проповедях.

Анций показался к середине третьего дня. Эти места война и впрямь обошла стороной. Морской берег застроен виллами знати. Множество их брошено, но кое-какие отремонтированы и охраняются свирепого вида стражей. Анций — излюбленное старыми цезарями место отдыха. Сюда приезжали осенью, когда Рим одолевали тучи комаров из окрестных болот. Климат здесь замечательный, море ласковое, а небольшая бухта примет любой корабль, кроме, пожалуй, пузатого африканского зерновоза.

Все окрестные холмы засажены виноградниками и оливковыми рощами, а около хижин бедноты растянуты рыбацкие сети. Ветшающий осколок имперского великолепия живет рыбой.

— Вон тот Нерона дворец? — показал Прим в сторону мраморного портика.

— Наверное, — кивнул Марк. — Мне сказали, что это самое большое здание здесь.

— Только там теперь склады, — удивился глазастый Прим, который внимательно осмотрел кирпичный фасад, с которого безжалостно ободрали мраморную облицовку.

После суматохи Рима Анций, в котором проживало несколько тысяч человек, казался сонной деревней. Люди двигались неспешно, говорили медленно и тихо, и даже жестикулировали без обычной для римлян экспрессии. Сонное местечко, где каждую козу знают в лицо.

Узенькие улочки, стиснутые домами из здешнего туфа, все как одна вели в центр города. Именно там находилось нужное Марку: постоялый двор и дом, где проживал архидиакон Евлалий, именующий себя епископом Рима.

* * *

Марк ошибся. Архидиакон Евлалий и его сторонники поселились на одной из загородных вилл. Там и места побольше, и воздух свежий. Утопающий в ранней зелени домик под черепичной крышей построен квадратом, как и все сейчас. Глухие стены, за которыми можно укрыться от нападения, и внутренний двор с цистерной для воды. Крепкие ворота, около которых скучают двое стражников с копьями. К ним-то и подошел Марк.

— Эй, любезные, — сказал Марк. — Я прислан к святейшему от людей Субуры. У меня послание для него. Как бы мне увидеть нашего епископа?

— О как? — удивились стражники. — Сюда нечасто приходят. Боятся людишки. Как из Рима уехать пришлось, так почитай и нет никого. Ты сегодня первый. Дьякону доложить надо.

Один из воинов ушел, и через четверть часа вернулся с крепким мужчиной лет сорока, в синей далматике до земли. Тот осмотрел Марка с ног до головы и спросил.

— Кто ты и зачем пришел?

— Я Гай из Субуры. У меня послание для святейшего Евлалия, господин, — поклонился Марк. — Меня люди тамошние отправили. Те, что за него, значит…

— Говори, — подошедший уставился на путников тяжелым взглядом.

— Только ему самому могу, — Марк отчаянно замотал головой. — Я Христом поклялся, что до самого епископа дойду. Это важно очень.

— Блаженнейший папа изволит отдыхать после обеда, — сказал дьякон.

— Мы подождем, — смиренно заявил Марк. — Три дня сюда шли, господин. Что нам час-другой…

— Мальчишку здесь оставишь, — приказал дьякон, и Марк покорно скрипнул зубами.

Он ждал часа два, не меньше, измаявшись от безделья. Уже и каждую дверь, выходящую на квадратный двор, оглядел, и заросшую мхом черепицу оценил, и крепкую задницу кухарки, набиравшую воду в цистерне, он оценил тоже. Хорошая задница, аппетитная… Он бы ей, ух!

Но тут его сладостные мечты прервал дьякон.

— Святейший епископ ждет тебя. Близко не подходить, говорить почтительно. Глаза опустить в пол. Проявишь дерзость, получишь палок.

— Да, господин, — покорно кивнул Марк.

Приемная претендента на папский престол пустовала. Секретарь откровенно скучал, а его стол девственно чист. Сюда больше не пишут писем, не шлют документы и прошения. Все замерли в ожидании, опасаясь сделать неверный выбор.

Архидьякон Евлалий оказался рыхлым мужчиной лет пятидесяти, круглощеким, с внимательными, цепкими глазами. Он одет в темную, скромного вида далматику, из-под которой предательски высунулась щегольская нежно-кремовая туника. Башмаки тоже без золотого шитья, но до того тонкой кожи, что Марк даже поежился, представляя их цену. На жирных пальцах — минимум перстней, всего штуки три. Архидьякон Евлалий возложил на себя аскезу. Еще недавно он стоял во главе всех финансовых потоков. Зерно, подаяния, доходы от имений и завещания богатых матрон… А теперь он либо вознесется на самый верх, либо уедет в глушь. Иного не дано. Глаза архидьякона следили за Марком с ленивой расслабленностью, но он даже близко не напоминал простачка.

— Ваша святость, — Марк встал на колени. — Благословите.

— Мир тебе, путник, — коснулся его архидьякон. — Говори.

— Люди Субуры, верные вам, пребывают в печали, — сказал Марк, опустив глаза в пол. Он боялся посмотреть в глаза этому человеку. Боялся до одури! Продолжил:

— Они призывают вас в город. Пресвитеры говорят, что тот, кто отслужит на Пасху в Латеранской базилике, станет епископом. Никто не сможет прогнать его.

— Что за люди тебя прислали? — спросил архидьякон.

— Богатые пекари, мясники… Могу назвать имена святейшему, но они ему ничего не скажут. Мы все слишком ничтожны перед его величием.

— А пресвитеры? Они за кого?

— Те, что в Субуре, за Бонифация, — честно ответил Марк. — Но отец Кастор, дьякон нашего района, за вас горой стоит. Он хлеб дает, вокруг него многие собрались. А я на Спуске живу, там голос не поднять, мигом кости переломают. Нас много, господин, но мы боимся. Схизматики двух мясников покалечили. Без зубов теперь…

— Насчет пасхальной службы ты прав, — задумчиво произнес Евлалий. — И Кастор верный мне человек. Но чем помогут люди Субуры?

— Мы станем щитом, святейший, — горячо сказал Марк. — Сиятельный Симмах за вас, сиятельный Констанций за вас. Августа Галла, как говорят, тоже… Придите в Город, святейший. Остановите кровь. Она льется потоком. Схизматики бьют нас, но верных вам тысячи. Мы запремся в базилике, как в крепости. Никто не посмеет нас тронуть там.

— Хм-м, — Евлалий нахмурился. — Я обдумаю твои слова и приму решение, любезный Гай. Ты можешь вернуться в Рим.

— Молю вас, святейший, — сказал Марк. — Мой племянник хочет посвятить себя церкви. Удостойте его благословения. Он ждет за дверью.

— Пусть войдет, — удивился Евлалий.

В отличие от Марка, Прим глаз не опускал. Напротив, он смотрел смело, а на его точеном лице