Свидетель - Максим Ахмадович Кабир

самом деле любила весенний семестр. На втором курсе проходили нормальное акушерство, и каждый четверг Суси приносили младенца, с которым она проводила целый день. Это нравилось ей больше, чем практика принятия родов, которые были осенью — без того, чтобы раз за разом рожать со всеми возможными осложнениями, Суси могла бы обойтись. А вот нормальное акушерство было для нее любимым предметом. Иногда младенца оставляли на ночь в симуляционном кабинете, и праздник длился дольше. Бывало, даже целые выходные, а совсем удачно получалось, когда к ним добавлялся и понедельник. Но и когда они с Пепито оставались вдвоем, Суси тоже было хорошо. В сущности, все их желания сбылись, и она прекрасно понимала, что им не на что жаловаться. Они по-прежнему были баловнями судьбы.

Чистые простыни хрустнули, и Суси уютно устроилась рядом с Пепито. Пластмассовые тела не чувствовали тепла друг друга, но и холодно им тоже больше не было. Пепито начал рассказывать какой-то старый анекдот, и Суси с удовольствием засмеялась, теснее прижимаясь к нему.

За окном сердито стучали ветви деревьев, переплетаясь друг с другом. На исходе была зима, и в ближайшие выходные ожидали приход Доньи Росы. Где-то за пеленой дождя Флоренс Найтингейл безмолвно улыбалась в бушующем бурей саду.

Хорошо, что завтра наконец-то была пятница.

Елена Щетинина

Комиссар Кремля

Москва, Кремль, ноябрь 1917 г.

Здесь пахло сыростью. И тиной, глиной, мокрыми досками, влажной землей. Запах щекотал ноздри, холодной липкой струйкой стекал по горлу — и где-то там, в желудке, материализовывался в горячий и горючий ком.

Этот ком пульсировал — сначала в такт биению сердца, а потом чуть сбиваясь, чуть отходя от него — на полдоли, на долю, — и вот уже он в противофазе, и подавляет сердце, и сам становится сердцем — горячим, как воспаленное тело, горючим, как болотный газ.

— Казимир Северинович, — незаметной серой тенью, мышью, ставшей на задние лапки, появился за плечом человек. — Казимир Северинович, указания, распоряжения, требования… будут?

Мышастая тень покачивалась и издавала запах слежавшейся шинели. Смазанных прогорклым салом сапог. Застрявших в уголках рта крошек заплесневелого хлеба. Прилипшей к нижней губе лузги от семечек.

— Казимир Северинович?

Он покачал головой. Ему было душно и мутно, муторно и тошно. Все вокруг было серым — просто серым. Не сизым, серебристым, пепельным, стальным, перламутровым, цвета дымящихся углей, серебряной лисы, грозовой тучи, мокрого камня и даже не маренго — цвета сукна шинели Бонапарта, печального и торжественного цвета, — нет, все было серым, серым, серым. Серым — в котором, как в болоте, тонули все остальные цвета. И тонули звуки, и вкус исчезал, и только запах — запах тления, высыхания, умирания — царил над всем.

— Казимир Северинович, вам плохо?

* * *

В музейном зале было пустынно и затхло, тщетно жужжала у плинтуса последняя осенняя муха, и что-то щелкало и цвикало над головами, там, где накренился плафон, полный иссушенных мошек.

— Вам понравится, — сказал старик, такой же иссушенный, прозрачный и бесплотный, словно старая выцветшая акварель. — Даже если вы не разбираетесь, вам понравится.

Инна стояла рядом, морщила нос и теребила мой рукав, мне казалось, что ногти скребут по ткани, словно желая прорвать ее, проникнуть к моей коже и впиться в нее в беззвучном кровавом вопле: «Я не хочу, мне скучно, я не хочу!»

Но это был город моего детства — и это была мечта моей юности — и это было дело моей зрелости, поэтому я был безразличен и стоек.

— Вам понравится, — повторил старик бесцветным тихим голосом.

— Возможно, — я отвечал ему в тон, вписывая себя в рисунок его характера, становясь частью его картины мира. — Возможно.

— Вам понравится, вам понравится, вам понравится, — вялые слова безвольно падали на пол, словно вязкие и тягучие капли ржавой воды из прохудившегося крана.

— Возможно, возможно, возможно, — невзрачным и невыразительным эхом был мой ответ.

В какой-то момент Инна с укоряющим ядовитым вздохом отцепилась от моего рукава — и затерялась где-то там, за стеной, где пахло мышами и продавались выцветшие открытки с пыльными магнитами.

— Выбирайте, я подойду, — шепнул ей вслед старик, но мы оба знали: Инне не нужны открытки, магниты, картины, музей, весь город, да и я ей, кажется, уже особо не нужен, она цепляется за меня лишь как за что-то привычное, знакомое, свое — собственно, как и я за нее.

Старик поманил меня пальцем — длинный острый ноготь казался крючком, на который насаживают излишне любопытных, подсекают их на многообещающее «вам понравится» и уводят — куда? Куда?

И когда он показывал мне картину, и когда я (конечно же, с его молчаливого одобрения, а может быть, осуждения? — ведь как понять, как оценить, распознать оттенки молчания?) касался старого, белесого, с желтыми прожилками холста, и когда я, прищурившись и откинувшись назад, рассматривал охру и камедь, кобальт и уголь — я не мог избавиться от этого вопроса, который трепетал в моей голове, как мотылек. Куда?

Куда он меня завел?

* * *

Москва, Кремль, ноябрь 1917 г.

— Казимир Северинович, вот еще.

На стол — когда-то гладкий и отполированный, а теперь затертый сотнями, если не тысячами ладоней, локтей, а то и сапог — легла еще пачка бумаг: записок, прошений, доносов, жалоб… Плотная, желто-серая, словно кожа покойника. Ему показалось, что достаточно тронуть ее, неловко черкнуть по ней карандашом, прорвав, — и хлынет гной, и злоба, и яд.

— Ile więcej… — простонал он.

— Столько, сколько понадобится, — был ему ответ.

Он даже не поднял глаза — знал, что там увидит. Серую фигуру, с серым лицом, в серой одежде. И слова были серые, и голос был серым, и серость расползалась вокруг, как пыль, гонимая сквозняком, выстужая и высеряя все вокруг. Даже его самого.

«Как давно я не брал кистей», — подумал он.

И в ужасе осознал: он не помнит. Не помнит запаха красок, не помнит текстуру холста, даже как складывать пальцы, чтобы в них положить мастихин — и того не мог припомнить. Невнятные образы, колышущиеся и зыбкие, словно на акварельный рисунок плеснули стаканом воды, поселились у него в памяти, вытеснили все, что было доселе, и дрожали, вибрировали, вызывая тошноту и морскую болезнь.

— Казимир Северинович, вам плохо?

* * *

Солнце медленно ползло за горизонт — огромное, красное, идеально круглое, как раскаленный пятак. Казалось, что оно проплавляет пространство, истончает его — и вот-вот провалится туда, в черную неизвестность, в никуда и ничто.

— Ты чем-то озабочен, — Инна положила мне на плечо руку.